Чтение онлайн

– По-твоему, моя новость не заслуживает внимания?
– не дал сбить себя с праздничной колеи Саул Исаакович.

– Не знаю,- усмехнулась Ревекка над паром.- Кто он мне?

– Так. Хорошо. Дай на дорогу, я поеду к Асе,-заявил Саул Исаакович, мгновение назад и не помышлявший ехать к дочери.

– Зачем тебе Ася?

– Что, я не могу поехать к Асе просто так, когда мне вздумается? Дай шесть копеек и не разговаривай!
– скомандовал он.

И то, что он не вышел из себя и голос не звякнул слабо, как треснутая посуда, удивило и его самого тоже, Рива же повернула узкую свою птичью голову в его сторону, так далеко в сторону, как только птица и может повернуть, как птица, посмотрела на него, не мигая.

– Возьми под салфеткой, там есть мелочь...-обыкновенным голосом проговорила она и даже остановила работу.- Кстати, купи напалечники. у меня, кажется, нарывает. Не забудь!

– Когда я что-нибудь забывал! Радуйтесь!

А тем временем Мария Исааковна, пьяная от счастья и злорадства, собралась, бросив все дела, к Гришиным братьям. Хорошую свинью она подложила его родным братьям, разыскав и вызвав сюда его. Хорошие рожи они скорчат, когда она скажет им: "Радуйтесь! Вы знаете, кто нашелся?" О, им не слишком понравится, что не они, а двоюродная сестра и подружка нашла Гришу, ведь за все годы и не вспомнили, наверно, о нем... Так думала она, идя к его родным братьям.

И было так.

– Радуйтесь! Вы знаете, кто нашелся?

– Что, Манечка, что ты хочешь сказать?
– тихо спросил побледневший Соломон.

– Гриша! Ваш Гриша, вот кто!

– Босяк...- И расплакался, и поцеловал ее голову. После смерти их отца Моня остался старшим мужчиной в доме и для воспитания братьев применял только одно педагогическое средство - старые вожжи. Он "рвал и метал", убедившись через полицию, что Гриша как-то после наказания за очередную ночевку в цыганском таборе удрал снова в табор, а не к дяде Исааку, где его кормили и любили, не к раввину, у которого учился, не к начальнику станции, который баловал его катанием на паровозах, а в Турцию. С тех пор они не виделись. Моне было что сказать младшему брату.

Хрупкая голубоглазая Монина жена Клара, за целый вечер ни разу не вставшая с кресла, кокетливо наклонила голову и спросила, с трудом выговаривая слова:

– Ты не можешь, Манечка, написать ему, что... Наташе двенадцать лет, а... Володичке восемь?.. Пусть он привезет что-то амери... канское нашим внукам.

"Вот что у них в голове!"-с удовлетворением возмутилась Мария Исааковна.

Зюня, второй брат, Зиновий Захарович, как он называл себя на работе, считал и внушал семье, что Гриша, вне сомнения, умер, если столько лет не давал о себе знать.

– Радуйтесь! Вы знаете, кто нашелся?

– Соня! Иди сюда! Пришла Манечка! Она еще что-то ищет и находит! А мы - мы только теряем!

– Что ты такого терял?
– спросила Соня, выйдя из кухни.- Что он терял такое?
– повернулась она с приветливой, милой улыбкой к Марии Исааковне.

Соня на ходу перетирала тарелки, и на нее приятно было смотреть-танцуя, она перетирала тарелки, то появляясь из кухни, то опять исчезая там.

– Что я потерял? Что я потерял! Молодость! Молодость! Изящную талию! Любовь толстеньких девушек! О молодость! Тарара-пам!.. Манечка, ты, конечно, знаешь и обожаешь такую песенку?

Мария Исааковна терпеть не могла его шуточек, его песенок и анекдотов они всегда были непристойными.

– У жизни, брат, свои законы,- запел, заглядывая ей в глаза, Зюня.- О молодость! О комсомол! Тара-ра-пам! Теперь мы любим валидол, пам, пам... Что, Манечка! А?

– Оставь меня в покое! Не знаю!

"С пациенточками привык!..-За коронку, которую он ставил ей в прошлом году (зубной техник высокой квалификации), взял по самому высшему тарифу.-Сейчас получит!"

– Гриша нашелся!

Он поднял брови, как поднимал их, удивляясь, и Гриша.

– Какой Гриша?

– Какой? Не догадываешься, какой?
– прошипела она, не в силах простить ему чрезмерной схожести с братом.

– Очень приятно... И что?
– - - Ничего! Даст бог, через месяц он будет здесь!

– Насовсем?

– Пока не знаю, но вполне возможно.

– И это ты нашла его?

– Нет, ты!

– И что он, миллионер?

"Шуточки, шуточки! Всегда ему весело, шут гороховый, комедиант!"

– Ты сам у него спросишь!

– Если бы я хотел у него что-нибудь спросить, я давно бы уже спросил.

– Что ты говоришь?

– Или ты думаешь, что открыла Америку? Я еще до войны имел его адрес. Прежде, чем что-то предпринимать в таком вопросе, все-таки стоило посоветоваться с его родными братьями, мадам Колумб.

Соня поставила на стол чайник, села наконец сама и, разрезая торт - у них в доме всегда имелся торт,- примиряющим тоном сказала:

– Боря же... Он же военный... И на о-очень ответственной работе!..

Сами пейте свой чай, кушайте сами свой торт! Очень хорошо! Гриша едет к ней и ради нее! Можете не ждать его, можете не радоваться ему, очень хорошо!

Еще надо сказать Зельфонам, но это успеется. Зельфоны - ко-дымчане, земляки, захотят, наверно, увидеть Гришу, но успеется. И все-таки зашла и к Зельфонам.

Зельфоны сделали вид, что с трудом припоминают Гришу.

– Это какой же сын Штеймана? Рыжий? И он о нас спрашивал? Зачем мы ему? Ну, пусть будет здоров, передай ему привет!

Решение разыскать Гришу пришло не вдруг. Пленительную эту идею она как бы вынула из тайника, из никому не известной щели, как бы взяла в сберкассе пятьдесят лет хранимое сбережение.

Осенью она подумала: не выйти л.и ей на пенсию? Она была почти уверена, что, как только оставит работу, тут же и умрет от безделья. Все решил Жора Синица, то есть Георгий Петрович, зав-отделом, старый друг, молодой еще человек, лет на десять моложе, не меньше.

– Ты не боишься умереть от скуки, мамуся?
– спросил он при первом же разговоре.