Облава на волка
Шрифт:
Он снова шаркнул по столу звякнувшими наручниками и завертел тремя скорлупками, гоняя между ними жестяную пробку от водки.
– Где пробка? – внезапно остановившись, спросил Николай.
– Тут, – ткнул пальцем Иван Иванович.
– Нет, тут, – показал на другую скорлупку Моисей.
– Так где? – переспросил Щукин.
– Вот тут, – повторил Иван Иванович.
Щукин медленно поднял скорлупку. Под ней поблескивала жестяная пробка.
– Вот черт… – с сожалением проговорил Николай.
– Опять проиграл! – завизжал Моисей. – Давай какую-нибудь русскую народную!
– Русскую народную? – задумался Щукин. – А вот…
Он посмотрел на табачный дым, поднимавшийся кверху от тлеющей сигареты Ивана Ивановича, и с удивлением ощутил, как его собственные тягучие мысли стали складываться в длинные и печальные слова:
Разлу-ука, ты ра-азлука…
Чужая сторона-а…
Никто нас не разлучи-ит…
Лишь мать сыра земля-а…
– Все, – закончив, констатировал Щукин.
Нетронутая еще бутылка водки стояла на столе. Щукин посмотрел на нее и демонстративно сглотнул слюну.
– Еще раз, – потребовал Моисей.
– Хватит, – становясь вдруг мрачным, проговорил Николай.
– А чего так? – усмехнулся Иван Иванович. – Думал нас обмануть, а ничего не получилось? Теперь печалишься?
– Неудобно в наручниках, – объяснил Щукин. – Сблочил бы браслеты, начальник… Это золото без пробы…
Моисей вопросительно посмотрел на Ивана Ивановича.
– Нет, – твердо сказал тот. – Даже и не проси. Наручники не сниму. Мы устав, конечно, нарушаем, играя с заключенным, но…
– Я не заключенный! – возмущенно выкрикнул Щукин. – Я подозреваемый! Прошу не забывать!
– Мы устав, конечно, нарушаем, – невозмутимо продолжал Иван Иванович, – но до того, чтобы браслеты сблочить… тьфу! Наручники снять – до этого дело не дойдет!
– Ладно, – вздохнул Щукин, – песен я еще много знаю. Давайте еще раз попробуем. Только так нечестно – неудобно мне в браслетах, вся ловкость рук ни к черту.
– Привыкай, – усмехнулся Иван Иванович.
Щукин снова закрутил на столе скорлупками.
– Кручу-верчу, обмануть хочу! – приговаривал он. – Где шарик? Отвечай поскорей, не задерживай добрых и честных людей.
Он остановился и поднял глаза. Дыхание у него вдруг сперло.
– Вот тут, – ткнул пальцем в скорлупку Моисей.
Щукин приподнял скорлупку. Снова блеснула пробка от бутылки.
– Проиграл! – восторженно воскликнул Моисей.
– Спой что-нибудь эстрадное, – заказал Иван Иванович. – Только потише. А то сверхсрочники прибегут. Они, сволочи, дрыхнут уже, но кто знает…
– Нет! – замотал головой Моисей. – Теперь пускай станцует! Станцуй! – приказал он Щукину.
– Что танцевать? – обреченно вздохнул тот.
– Цыганочку, – вспомнил Иван Иванович. – С выходом! Можешь?
– С выходом, это как? – спросил Щукин, стараясь успокоить рвущееся наружу сердце.
Иван Иванович, очевидно, сам не знал, как это – с выходом. Он подумал и кивнул Щукину головой.
– Можно без выхода…
– Без выхода… – повторил Щукин, вкладывая в эти слова иной, только ему понятный, смысл. – Нет, уж лучше с выходом.
Он поднялся и, отметив подозрительный блеск в глазах Ивана Ивановича, торжественно объявил:
– Русский народный танец! Цыганочка с выходом!
И вскинул скованные наручниками руки кверху.
Моисей только крякнул от неожиданности и крайнего изумления, когда на голову Ивана Ивановича обрушились тяжелые металлические наручники. Иван Иванович даже крякнуть не смог – он молча повалился со своей полки на пол, и ореховые скорлупки захрустели под его телом.
Опомнившись, Моисей крутнулся, вскакивая, но не тут-то было. Щукин, понимая всю серьезность ситуации, когда нельзя медлить ни на миллионную долю секунды, рванулся к нему и, коротко размахнувшись, заехал наручниками Моисею прямо в лоб.
Закатив глаза, Моисей повалился к стенке. Щукин подхватил его и аккуратно переложил так, чтобы его тело не заслоняло проход.
Теперь, когда с первым пунктом плана было покончено, Щукин поднял с пола еще дымящуюся сигарету Ивана Ивановича и глубоко затянулся, одновременно отмечая, как истосковались по никотину его легкие. Потом он быстро и ловко обыскал конвойных, достал ключи от наручников и освободился.
Вытер окровавленные руки о собственную одежду, перед тем как снять ее.
Полминуты – или даже меньше – помедлил, чтобы успокоить взвинченные нервы и хоть что-то слышать за бешеным шумом бьющейся о его виски крови.
Потом выдохнул и снова принялся за дело.
Еще минута ушла у него на переодевание, и вот из купе вышел человек в форме конвойного. Фуражка была глубоко надвинута на лоб. В коридоре вагона трясло и качало еще сильнее, чем это ощущалось в купе, да и шум стучащих колес слышался явственнее.
Кто-то мелькнул в дальнем конце прохода – и Щукин немедленно повернул в другую сторону.
«Пожалуйста, – взмолился он всем известным ему богам. – Пошлите мне хоть немного удачи на этот час! Честное слово, больше никогда и ни о чем не буду просить! Немного удачи и все! Мне бы только уйти отсюда – уйти и никогда не возвращаться!»
Человек в другом конце коридора что-то крикнул Щукину. Николай не разобрал слов, но предположил, что его спрашивают, куда он идет. Пряча лицо в тень, Щукин крикнул в ответ что-то неразборчивое из-за стука колес и махнул рукой по направлению к туалету.