Обнаров
Шрифт:
– У-ух!!! Хорошо!!!
Довольные, счастливые, они выбрались в предбанник.
– Тулупчик, тулупчик накинь!
– Да какой тулупчик, Андрюха?! Внутри все закипает! Дай сделать хоть глоток холодного воздуха.
– Мало мы в снегу валялись? Пойдем еще!
Шалобасов взял друга за руку.
– Нет уж! Уволь! Больше не пойду. Это я по наивности поддался. Я ж не знал, что ты садист.
Обнаров сел в плетеное кресло и блаженно откинулся на спинку. Шалобасов снял со стены овчинный тулуп, надел. Потом снял висевший рядом другой и едва ли не насильно укутал им Обнарова.
– Предбанник у меня не отапливается. За бортом февраль. Минус пятнадцать.
– У нас внутри тридцать семь плюс сорок…
– Правильно! Чем больше керосина, тем лучше погода!
– Андрюха, это я так с непривычки разогрелся или здесь у тебя тепло?
– Дверь в парную приоткрыта. Но, если честно, Костик, слабоват ты для деревенской баньки!
– Да как же можно это зверство выдержать?! У меня уже уши с волосами начали дымиться!
– Я тебе говорил, шапку надевай. А ты: «В бане в шапке? Нонсенс!» Ладно, давай. За хороший пар!
Обнаров нетвердой рукой взял из рук Шалобасова рюмку, с сомнением посмотрел на налитую до краев водку.
– Вообще-то ты чай обещал.
– Будет чай.
– Андрюха, баня, водяра… Ей-богу, мне хватит уже!
– Не-не-не! Рано выпускать тормозные щитки. Принять еще по одной мы просто обязаны.
– Мне и так хорошо.
– Или я тебя не знаю! Будешь сидеть, про меня расспрашивать, обо мне байки слушать. Про тебя только и услышу, что все у тебя хорошо. Вот, ты сейчас выпьешь, язык у тебя развяжется, и мы поговорим.
Выпили. Закусили. Потом еще по одной, и еще, и еще …
Вначале действительно, как и предрекал Шалобасов, говорили только про него, про полеты, самолеты, бортпроводниц, семью, дачу, рыбалку. Но постепенно Шалобасов осторожно, не навязчиво, перемещал разговор ближе к другу.
– Я тогда, как в новостях прочел, что ты помер, сердце как каленым железом!
– Андрюха, нашел же ты тему. Чего ворошить-то? Хотя, признаться, они были не так уж и неправы.
– Я потом пришел соболезнования выразить, а мне говорят, что ты живой…
Шалобасов смахнул непрошенную слезу, заключил Обнарова в объятия, похлопал по спине, взъерошил волосы.
– Сучий ты потрох! Жить тебе долго!
– Я не хочу долго. Хочу счастливо.
– Объясни.
Обнаров неспеша закурил, шумно выдохнул дым, улыбнулся. Объяснить после пол-литра водки он мог что угодно.
– Есть такая штука у вас, в авиации, «подъемная сила».
– Есть.
– Вот, когда этой подъемной силы не хватает, невозможно взлететь. А жизнь – это полет, Андрюха! Понимаешь, когда нет полета, получается долго, скучно и незачем. Счастье – это та же подъемная сила.
Шалобасов с недоумением глянул на друга.
– Надо увеличить угол атаки [65] . Измени форму профиля крыла, размеры крыльев. Увеличь скорость, в конце концов! Подъемная сила возрастет. Деваться ей некуда! Это же чистая физика с аэродинамикой.
– Боюсь в штопор свалиться. Знаешь, Андрюха, в жизни – не в авиации. В жизни очень тяжело и очень страшно выйти из штопора. Потом нет ничего. Тебя самого нет. Долго нет. Со мной это было почти четыре года.
– Н-да-а… Костя, ничего не получается само собой. Надо дерзать, надо практиковаться! Легко сложить крылья и сказать: «Все и всё против меня, один ветер – навстречу». Тебя капитально трепанула жизнь, но ты еще не на четвертом развороте и в баках еще плещется горючее! Давай. Под мясо. Ленка утром возилась. Встала на два часа раньше, готовила, знала, что ты придешь. Ждала. Не верила. Радовалась, как дурочка! Я даже ревновать начал, – Шалобасов подал Обнарову рюмку водки, кусок мяса. – Сейчас уже, наверное, с работы пришла, прихорашивается и стол готовит.
65
Угол между проекцией вектора скорости на плоскость симметрии самолета и продольной осью самолета называется углом атаки.
– Да куда ж меня за стол-то? Андрюха, я уже и сытый, и пьяный!
Шалобасов потрепал друга по мокрым волосам.
– Дай хоть помучить тебя: покормить, попоить, в баньке попарить. Я же четыре года твоими обещаниями приехать в гости жил!
Обнаров прижал руку к сердцу.
– Андрей, я, конечно, ценю твое расположение, но…
– Никаких «но»!
– Я думал, артисты много пьют. Но летчики…
– Костя, в авиации трезвым бывает только «автопилот», и то не всегда!
Потом они опять парились в баньке, купались в насыпанном горкой снегу, опять парились, плеснув на раскаленные камни воды, в которой запаривали березовые веники. Наконец, уже затемно, довольные и счастливые друзья направились домой.
По узенькой тропинке от бани к дому они шли, то и дело подначивая друг друга проделками юношеских лет, потом, не выдержав, кинулись играть в снежки, а потом от души смеясь и подзадоривая друг друга, сцепившись, клубком катались по снегу. Именно в этот момент до их слуха донеслось напевное:
– Привет, мальчики!
– Ленка! Ленка спасай меня! Костик мне за шиворот снегу насыпал!
– Поднимайтесь! Вы же после бани! Простудитесь. Марш в дом! Ужинать пора.
Мужчины стали неуклюже помогать друг другу встать, но, очевидно, выпитое парилка выгнала не до конца, и уже под задорный смех Лены оба рухнули обратно в сугроб.
– Здесь у вас весело.
– Полина! Привет, дорогая! Посмотри на этих оболтусов! Это же два снеговика в банных халатах! Что мы с ними будем делать?
– Полинка, привет! Костик, смотри-ка, какое красивое новое лицо! – лежа в сугробе восклицал Шалобасов.
Он толкнул Обнарова в бок и оба уставились на дам.
– Знакомьтесь. Моя давняя подруга – Полина. А этот вот, «снеговик» – друг моего мужа, Костя.
– Очень приятно, – любезно сказала Полина и зябко запахнула длинную норковую шубу. – Извините. Холодно. Я в дом пойду.
– Я протрезвел. Я еще выпью, – Обнаров посмотрел на Шалобасова. – Там осталось?
Дома, переодеваясь в сухое, Шалобасов спросил Обнарова:
– Подружка у Ленки очень даже… Как на твой вкус?
Обнаров сел на диван, нервно сцепил в замок руки.
– Костик, ты чего?
– Андрей, спасибо тебе за все. Я, пожалуй, поеду.
– Куда? – Шалобасов не пытался скрыть удивления. – Нас же к ужину ждут. Девчонки старались.
– Не могу я.
Он встал, подошел к окну и, глядя в черноту наступающей ночи, спросил: