Обойденные
Шрифт:
Анна Михайловна во все это время не могла оправиться от первого волнения. Пройдясь еще раза два по комнате, она повернула к окну и старалась незаметно утереть слезы.
– Не извинения, а христианской милости, прощения...- начал было снова Долинский.
– Не надо! Не надо! Пожалуйста, ни о чем этом говорить не надо! нервно перебила его Анна Михайловна и, вынув из кармана платок, вытерла глаза и спокойно села к самовару.
– Что ж вы стоите у двери?
– спросила она, не смотря на Долинского.
Тот сделал шаг вперед, поставил себе стул и сел молча.
– Как вы здесь живете?
– спросила его через минуту Анна Михайловна, стараясь говорить как можно спокойнее.
– Худо,- отвечал Долинский.
Анна Михайловна молча подала ему чашку чаю.
– И давно вы здесь?
– спросила она после новой паузы.
– Скоро полтора года.
– Чем же вы занимаетесь?
Долинский подумал, чем он занимается, и отвечал:
– Даю уроки.
– Мы с Ильей Макарычем о вас долго справлялись; несколько раз писали вам в Ниццу, письма приходили назад.
– Да меня там, верно, уж не было.
– Илья Макарыч кланяется вам,- сказала Анна Михайловна после паузы.
– Спасибо ему,- отвечал Долинский.
– Ваш редактор несколько раз о вас спрашивал Илью Макарыча.
– Бог с ними со всеми.
Анна Михайловна посмотрела на испитое лицо Долинского и, остановив глаза на белом шве его рукава, сказала:
– Как вы бережливы! Это у вас еще петербургское пальто?
– Да, очень прочная материя,- отвечал Долинский. Анна Михайловна посмотрела на него еще пристальнее и спросила:
– Не хотите ли вы стакан вина?
– Нет, благодарю вас, я не пью вина.
– Может быть, рому к чаю? Долинский взглянул на нее и ответил:
– Вы, может быть, подозреваете, что я начал пить?
– Нет, я так просто спросила,- сказала Анна Михайловна и покраснела.
Долинский видел, что он отгадал ее мысль, и спокойно добавил:
– Я ничего не пью.
– Скажи же, пожалуйста, отчего ты так... похудел, постарел... опустился?
– Горе, тоска меня съели.
Анна Михайловна покатала в пальцах хлебный шарик и, повертывая его в двух пальцах перед свечкою, сказала:
– Невозвратимого ни воротить, ни поправить невозможно.
– Я не знаю, что с собой делать? Что мне делать, чтобы примирить себя с собою?
Анна Михайловна пожала плечами и опять продолжала катать шарик.
– Я бегу от людей, бегу от мест, которые напоминают мне мое прошлое; я сам чувствую, что я не человек, а так, какая-то могила... труп. Во мне уснула жизнь, я ничего не желаю, но мои несносные муки, мои терзания!..
– Что же вас особенно мучит?
– спросила, не сводя с него глаз, Анна Михайловна.
– Все... вы, она... мое собственное ничтожество, и...
– И что?
– И всего мне жаль порой, всего жаль: скучно, холодно одному на свете...- проговорил Долинский с болезненной гримасой в лице и досадой в голосе.
– Не будем говорить об этом. Прошлого уж не воротишь. Рассказывайте лучше, как вы живете?
Долинский коротко рассказал про свое однообразное житье, умолчал однако о Зайончеке и обществе соединенных христиан.
– Ну, а вперед?
– Вперед?
Долинский развел руками и проговорил:
– Может быть, то же самое.
– Утешительно!
– Это все равно: хорошего где взять? Анна Михайловна промолчала.
– Чего ж вы не возвращаетесь в Россию?
– спросила она его через несколько минут.
– Зачем?
– Как, зачем? Ведь вы, я думаю, русский.
– Да, может быть, я и возвращусь... когда-нибудь.
– Зачем же когда-нибудь! Поедемте вместе.
– С вами? А вы скоро едете?
– Через несколько дней.
– Вы приехали за покупками?
– Да, и за вами, - улыбнувшись, отвечала Анна Михайловна.
Долинский, потупясь, смотрел себе на ногти.
– Пора, пора вам вернуться.
– Дайте подумать,- отвечал он, чувствуя, что сердце его забилось не совсем обыкновенным боем.
– Нечего и думать. Никакое прошлое не поправляется хандрою да чудачеством, Отряхнитесь, оправьтесь, станьте на ноги: ведь на вас жаль смотреть.
Долинский вздохнул и сказал:
– Спасибо вам.
– Я завтра, может быть, пришел бы к вам утром - говорил он, прощаясь.
– Разумеется, приходите.
– Часов в восемь... можно?
– Да, конечно, можно, - отвечала Анна Михайловна.
Проводив Долинского до дверей, она вернулась и стала у окна. Через минуту на улице показался Долинский. Он вышел на середину мостовой, сделал шаг и остановился в раздумье; потом перешагнул еще раз и опять остановился и вынул из кармана платок. Ветер рванул у него из рук этот платок и покатил его по улице. Долинский как бы не заметил этого и тихо побрел далее. Анна Михайловна еще часа два ходила по своей комнате и говорила себе:
– Бедный! Бедный, как он страдает!
Глава восемнадцатая
РЕШИТЕЛЬНЫЙ ШАГ
Долинский провел у Анны Михайловны два дня. Аккуратно он являлся с первым омнибусом в восемь часов утра и уезжал домой с последним в половине двенадцатого. Долинского не оставляла его давнишняя задумчивость, но он стал заметно спокойнее и даже минутами оживлялся. Однако, оживленность эта была непродолжительною: она появлялась неожиданно, как бы в минуты забвения, и исчезала так же быстро, как будто по мановению какого-то призрака, проносившегося перед тревожными глазами Долинского.