Чтение онлайн

«Досадно. Как же эти кретины умудрились очутиться в подобной ситуации?»

Он написал ответ и передал через ИИ: Крепко сидите в седле! Кавалерия выступила в поход. «Боардмен» будет у вас через четыре дня и шесть часов. Пенкавиц.

–  Полагаю, все это должно славно завершиться, сэр, - проговорил ИИ.

–  И я того же мнения, Ева. А теперь отошли это.

–  Сделано, капитан.

–  Вот и прекрасно, - заявил Пенкавиц, поднимаясь из кресла.
– Ну, приступим к наиболее сложной части этого дела.

–  Будем объясняться с доктором Хелмом?

–  Совершенно верно.

Жить на широкую ногу - это как ходить по канату без страховки. Найти свое место - и удерживать его вопреки правилам, навязанным обществом. Вокруг нас гибнут те, кому это не удаётся: стремящиеся изменить мир честные люди, разнообразные воинствующие типы и истинно верующие, безоговорочно уверенные в том, что всеми прочими непременно нужно руководить. Грегори Макаллистер. Заблудившийся на лунной базе. Лучшая месть

Расчетное время до разрушения: 252 часа

–  Марсель, - сказал ИИ, - мы получили ответ от «Боардмена». Они сообщают, что понимают нашу проблему и направляются к нам.

Марсель испустил громкий вздох облегчения.

–  По их расчетам, они прибудут через четыре дня и шесть часов.

Он сообщил об этом Хатч, которая постаралась скрыть тот факт, что затаила дыхание. Затем вызвал «Звезду». Николсон, обрадовавшийся, услышав, что Макаллистер жив, воздел кулак в неправдоподобном жесте ликования и благодарности за эту вторую хорошую новость. Марсель известил Бикмана, а тот объявил остальным. Потом он переговорил с двумя пассажирами, ожидающими на «Уайлдсайде». Женщина заявила, что чрезвычайно рада грядущей помощи и что с самого начала была против этой миссии. Еще она дала понять, что Марсель по меньшей мере частично ответствен за саму ситуацию, которая, вне всяких сомнений, вышла из-под контроля.

Капитан Николсон принял еще одну таблетку успокоительного и уставился на встроенный в стену экран, превратившийся в голограмму, изображающую лесной массив. Слава богу, по крайней мере смертей больше не будет. Малейва располагалась вдали от космических трасс, и легко могло выйти так, что никто не смог бы прийти им на помощь.

Конечно, уже понесенный ущерб достаточен, чтобы погубить его. Мертвые пассажир и член экипажа. Разбитый посадочный модуль. Причем из-за нарушения полетных инструкций. Как объяснить все это?

Наступил самый черный момент в жизни Николсона, сравнительно свободной от неприятностей и разочарований. Он понимал, что независимо от того, как все сейчас закончится, ему не сносить головы. Его вытащат на дисциплинарную комиссию, которая ясно и недвусмысленно объяснит ему и всей планете, какой он негодяй. На него наложат дисциплинарное взыскание и уволят. Что в полном объеме будут освещать все средства массовой информации.

Поэтому он ожидал судебного преследования и того, что на него взвалят ответственность за весь ущерб, причиненный семьям двух жертв, и за потерю посадочного модуля. Против него могут даже возбудить дело. Не то чтобы «Трансгалактик» так уж жаждала справедливости, но Корпорация воспользуется любой возможностью, чтобы уйти от ответа в условиях изобилия поводов для судебных исков.

Как же он мог оказаться таким дураком?

После его разговора с Клерво прошло всего три минуты, когда дежурный офицер передал ему, что с ним желает побеседовать уцелевший пассажир, мистер Макаллистер.

Передатчик работал только в аудиорежиме.

–  Вам известно, что здесь случилось?
– осведомился великий человек.

Вот он, субъект, виновный в столь плачевном положении капитана. «У вас будет возможность устроить небольшой музей в честь сгинувшей планеты, - сказал он.
– Людям это понравится. Начальство будет восхищаться вашей прозорливостью. И вашей дерзостью и храбростью».

–  Да, я в курсе, - отозвался капитан, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно.
– С вами все в порядке, мистер Макаллистер?

–  Благодарю, все прекрасно.
– Казалось, он был чем-то подавлен. Чарующая надменность его манер исчезла.
– Я понимаю, у вас возникают некоторые проблемы из-за этого… несчастного случая.

–  Вряд ли какие-либо объяснения, которые я предоставлю, удовлетворят мое начальство.

–  Нет, думаю, нет. Мне бы хотелось извиниться, капитан.

–  Да, разумеется. Спасибо.

–  Мне и в голову не приходило, что могло случиться нечто подобное.

–  Мне тоже. Капитан Клерво сообщил мне, что вы сейчас в весьма затруднительном положении.

–  Да. Боюсь, что так. Пока не прибудет спасательное судно.

–  Оно уже идет сюда. А теперь… не знаю как спросить… вы можете кое-что сделать для меня?

–  Понимаю, капитан. Полагаю, никому из нас не стоит предавать огласке подробности этого печального происшествия.

–  Да. Совершенно верно!
– Николсон заколебался. Всегда имелась вероятность, что кто-нибудь где-нибудь мог подслушивать. Может быть, даже записывать их разговор. У него не было защищенного канала связи с Макаллистером.
– Так, наверное, будет лучше.

Завершив сеанс связи, капитан удалился в свою каюту и стал задумчиво разглядывать форменный китель, который по традиции надевал на обед с пассажирами.

Вероятно, у него был выход.

Он мог бы стереть соответствующую запись в вахтенном журнале и объявить полет несанкционированным. Виноват оказался бы Везерал.

Но он не любил такие вещи - это уронило бы его в собственных глазах. Однако Везерал погиб, и никакой вердикт следственной комиссии не способен был повредить ему. Сообщник капитана по этому заговору теперь уж точно сохранит тайну. Им самим будет руководить желание не рассказывать лишнего, поскольку именно он окажется ответственным за все это, если правда выйдет наружу. Николсон был единственным, кто мог утверждать как должностное лицо, что Везерал совершил посадку на модуле по собственной инициативе. И остается только сочинить историю, объясняющую, как на борту оказались Макаллистер и Хэйз. А это уже раз плюнуть.

«Может быть, - подумал Николсон, - мне вообще удастся выйти сухим из воды».

Помощники Макаллистера не обвинили бы его в умении приглушать совесть. Они порой не соглашались с великим человеком в литературных оценках или в вопросах исторической интерпретации. Но Макаллистер тотчас же находил суждения или вкус этого человека сомнительными и мог выставить его или ее природный интеллект на обозрение обычной публики как некую несуразную диковину. Он получал особенное удовольствие, окорачивая тех, кто на это напрашивался, тех напыщенных, самодовольных, дерзких дурачков, которые вечно суетились вокруг, навязывая другим нормы поведения, морали и принципы веры. И ни разу не оглядывался назад.