Чтение онлайн

Так прошли сутки. Экипаж, ученые приводили, по возможности, корабль в порядок. Океан подарил им передышку, штиль. Флаг обвис.

Тишина, что наступила после гибели эфира, была обманчива. Она была не миром, а затишьем перед бурей. Воздух стал тяжелым, густым, налитым свинцово-солевой влагой. Давление падало так стремительно, что закладывало уши. Каждый, кто хоть раз бывал в море, чувствовал это кожей — древним, животным инстинктом, сжимающим желудок в комок. Небо на западе, куда они упрямо держали курс, из синего превратилось в медно-багровое, а затем начало стремительно чернеть, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть яростным пламенем. По воде побежали зловещие «барашки» — белые пенящиеся гребни, предвестники чудовищной волны.

Первой пришла зыбь. Не обычная, убаюкивающая качка, а нервная, прерывистая дрожь, шедшая из самых глубин океана. «Колыбель» застонала, заскрипела всеми своими стальными сочленениями, словно протестуя против чего-то грядущего. Тишину заполнил нарастающий, низкий гул, похожий на отдаленный взрыв.

Лицо капитана, и так не отличавшееся весельем, стало похоже на высеченное из гранита. Он вцепился в поручень на мостике, его костяшки побелели.

— Всем по местам! — его голос, привыкший перекрывать гул машин, теперь резал давящую тишину, как сирена. — Готовиться к встрече шторма! Небывалой силы! Закрыть все водонепроницаемые двери и клинкетные закрылки! Проверить крепление грузов в трюмах! Себя — пристегнуть! Это не шутки!

Команда бросилась выполнять приказы с лихорадочной поспешностью. Послышался лязг тяжелых стальных дверей, герметично захлопывающихся по всему кораблю. Механики в машинном отделении лихорадочно работали с системой балласта — они не сыпали песок, а перекачивали тысячи тонн забортной воды между цистернами в днище, пытаясь опустить центр тяжести и придать «Колыбели» большую остойчивость. Это была тонкая, виртуозная работа: слишком мало балласта — корабль станет вертким и неустойчивым, слишком много — слишком инертным и медленным на подъем.

Алексей и другие ученые помогали матросам. Они бегали по коридорам, проверяя, чтобы ни одна мелочь не осталась незакрепленной. Ноутбуки, образцы, посуда на камбузе — все летело в шкафы и пристегивалось липучками и ремнями. Сам Алексей нашел страховочный пояс и пристегнул карабин к мощному поручню у входа в радиорубку. Его руки дрожали не от усталости, а от сжимающего душу предчувствия.

И тогда это началось.

Ветер пришел не постепенно. Он обрушился на корабль внезапно, с оглушительным ревом, словно невидимый великан ударил по нему гигантским кулаком. «Колыбель» легла на борт так резко, что Алексей, не успевший подготовиться, повис на своем страховочном тросе над бушующей водой. Он видел под собой не море, а кипящую, пенящуюся пропасть, готовую его поглотить. Грохот был абсолютным. Рев ветра, яростный вой в такелаже, оглушительные удары волн о борт — все слилось в один сплошной, катящийся гром, заглушающий крики и мысли.

Волны. Они были не просто большими. Они были чудовищными. Горы черной, живой воды, высотой с мачту, обрушивались на палубу, смывая все на своем пути. Тонны воды с оглушительным грохотом перекатывались через носовую часть. Стекло ходовой рубки треснуло паутиной от удара соленой массы, и капитан с рулевым, привязанные к своим креслам, продолжали бороться, ослепленные водой и яростью стихии. Они видели мир только через узкую щель неразбитого стекла и данные счисления пути, которое вел штурман на бумажной карте, так как GPS и электронные картографические системы молчали.

Алексей видел, как рулевой, молодой норвежец с невозмутимым, как у викинга, лицом, вращал штурвал с титаническим усилием, его мышцы вздувались от напряжения. Он не вел корабль — он сражался с ним, чувствуя каждую волну, каждый порыв ветра, предугадывая ярость Посейдона на каком-то зверином, интуитивном уровне. Он старался подставлять волне нос или корму, но никогда — борт, понимая, что это верная смерть. Он был не человеком, а продолжением корабля, его нервной системой, его волей к жизни.

Капитан на мостике не отдавал приказов. Он кричал одно, срывающимся от напряжения голосом, в переговорное устройство, которое, вероятно, уже не работало, его слова уносил ветер:

— Держи! Держи, черт тебя побери! Держи!

Каждый новый водяной вал казался последним. «Колыбель» взбиралась на него с немыслимым усилием, винты на мгновение оголялись и с воем взбивали воздух, затем судно замирало на секунду на гребне, открывая вид на адскую карусель бушующего океана, а затем срывалась вниз, в кипящую бездну, с таким креном, что казалось — вот-вот, и она перевернется. Сердце замирало, внутренности уходили в пятки.

Люди больше не были учеными или матросами. Они были единым организмом, цепляющимся за жизнь. В машинном отделении механики, по колено в хлещущей из щелей воде, следили за дизелями, боясь, что те захлебнутся. Кто-то с риском для жизни полз по залитой палубе, чтобы проверить крепление спасательных шлюпок. Все были мокрыми насквозь, замерзшими, испуганными до оцепенения, но механически выполнявшими свой долг.

И вот, когда силы были на исходе, когда уже не оставалось надежды, произошло чудо.

Ветер стих. Не постепенно, а разом, будто кто-то выключил гигантский вентилятор. Волны внезапно опали, превратившись в пологие, тяжелые, маслянистые валы. «Колыбель» выровнялась, закачалась на внезапно почти спокойной воде. Воцарилась оглушительная, невероятная тишина, нарушаемая лишь жалобным скрипом растянутого корпуса, шипением пены за бортом и мерным, спасительным рокотом дизелей, все еще бьющихся в трюме.

Над ними сияло чистое, неестественно яркое, почти жестокое солнце. Воздух был плотным, тяжелым, электрическим, пахшим озоном и свежестью после грозы, которой не было.

Алексей отстегнулся и, пошатываясь, подошел к борту. Вода была странного, молочно-бирюзового цвета, кристально чистой, и в ее прозрачной глубине он увидел тени — огромные, неторопливые. Это были киты. Древние исполины океана переживали бурю в ее самом спокойном эпицентре, как будто ничего и не произошло. Один из них, гигантский горбач, медленно всплыл совсем рядом с бортом, выпустил фонтан с громким выдохом и посмотрел на Алексея круглым, темным, полным древнего спокойствия глазом. Зрелище было одновременно прекрасным и леденяще-жутким.