Чтение онлайн

— А я... — она указала пальцем на стакан с водой на столе. — Я могу... чувствовать воду. Её движение. Ее... настроение. Она не просто мокрая. Она... живая.

«Она живая», — сказала она. И в этих простых словах была вся глубина пропасти, что лежала между нами и остальными. Они всё еще видели в океане среду, стихию, угрозу. Мы уже видели в нём — дом. Душу. Она поняла это мгновенно. Мне же потребовались года, чтобы принять эту истину.

Они молчали, осознавая грандиозность того, что с ними произошло. Они были больше не просто людьми. Луч, что должен был убить их мир, не убил. Он изменил. Сделал их другими. Дарил им новые чувства, открывая мир с совершенно иной, пугающей стороны.

Алексей протянул руку. Она взяла его. Ее пальцы были холодными, но в их прикосновении была сила и понимание, глубже любого слова.

Её пальцы. Холодные, как глубинная вода. Я до сих пор чувствую их прикосновение. Не памятью, а самими щупальцами, в которые превратились мои руки. Это первое прикосновение доверия. Оно жгло сильнее, чем любая страсть. Оно было обещанием. Обещанием, что в новом, пугающем мире у меня будет союзник. Я не знал тогда, что это обещание будет исполнено с такой чудовищной, невыносимой точностью.

Общая тайна, огромная и непостижимая, нависла над ними, связав прочнее любого чувства. Они были больше не одиноки. Вместе они могли попытаться понять, что же с ними случилось. И что им со всем этим теперь делать.

Общая тайна сблизила их, но одновременно и отгородила от всех остальных. Он и Ами стали островом в море неведения, и это заставляло его видеть привычный мир «Колыбели» в совершенно новом, подозрительном свете.

Они смотрели друг на друга, и между ними протянулась невидимая нить — нить доверия, страха и огромного облегчения от того, что ты не один в своем безумии.

— Мы... что с нами? — спросила она, и в ее голосе прозвучала детская растерянность.

«Что с нами?» — самый главный вопрос. Мы так и не нашли на него ответа. Мы нашли лишь его следствия. Мы стали теми, кто мы есть. И этот вопрос теперь горит во мне вечным огнем. Иногда мне кажется, что вся моя долгая жизнь — это и есть попытка ответить ей, уже давно ставшей частью океана, на этот её тихий, растерянный вопрос.

— Я не знаю, — честно признался Алексей. — Мне кажется, вспышка как-то воздействовала на нас.

— А другие? Тоже изменились?

— Не уверен. Мне кажется, нет.

— Мы знаем друг о друге. И это должно остаться между нами. Если другие не изменились, то им не нужно рассказывать. Они не поймут. Испугаются. Могут... могут сделать что-то глупое.

— Да, — согласился Алексей. — Поэтому мы должны быть осторожны. Должны наблюдать. Должны попытаться понять, как это работает.

Он протянул руку, не для рукопожатия, а как знак договора, союза. Она колебалась мгновение, затем ее тонкие, холодные пальцы сомкнулись вокруг его ладони. Ее рукопожатие было слабым, но в нем была стальная решимость.

В эту ночь в тесной каюте родился заговор. Тихий, тайный союз двух людей, которые еще не знали, кто они и что несут в себе, но уже понимали, что их двое. И что отныне они друг у друга есть.

В ту ночь родилось многое. Заговор. Союз. И надежда. Самая опасная и самая сладкая надежда на то, что мы сможем понять это. Что мы сможем этим управлять. Что мы не просто жертвы, что мы — начало чего-то нового. Мы были так молоды и так глупы в своей надежде. Я бы отдал всё, чтобы снова ощутить этот вкус — вкус наивной, слепой, всепобеждающей надежды.

Алексей вышел от нее под утро, когда по тусклым коридорам уже начали бродить первые вахтенные. Он чувствовал себя не предателем, а посвященным. Хранителем самой главной тайны. И он знал, что с этой ночи его жизнь на «Колыбели» изменилась навсегда.

С того ночного разговора на «Колыбели» установился новый, двойной порядок. Внешне все осталось по-прежнему: вахты, навигация по солнцу и звездам, скудные трапезы и тягостные попытки не думать о том, что ждет их в Токио. Но под этой привычной оболочкой скрывалась новая реальность, тонкая и хрупкая, как паутина, которую плели двое самых странных пассажиров на борту.

Алексей и Ами не избегали друг друга, но и не искали открытых встреч. Их общение состояло из взглядов, мгновенных, едва уловимых кивков, случайных касаний рук при передаче инструмента. Они выработали свой собственный, невербальный язык. Взгляд, брошенный на горизонт, мог означать: «Я проверял эфир, ничего нового». Легкое касание пальцем виска — «У меня болит голова после...». Они научились читать малейшие изменения в выражении лиц друг друга, улавливать оттенки усталости или, наоборот, прилива сил.

Однажды ночью они стояли на корме. Ветер глушил их слова, а шум винтов заглушал любой случайный звук.

— Я попробовала... углубиться, — тихо сказала Ами, ее слова уносило порывом ветра. — Воду под нами. Там... есть слои. Теплые и холодные. Они движутся, как реки в океане. Я могу... почти ощутить их вкус на языке. Соленый, пресный...

— А я... нашел старые частоты береговой охраны Японии в архиве, — так же тихо ответил Алексей, прижимаясь спиной к холодному металлу. — Пытаюсь пробиться сквозь помехи. Иногда ловлю обрывки... но не голоса. Что-то вроде... цифрового шепота. Как будто автоматические маяки еще пытаются что-то передать, но уже нечему и некому.

Они обменивались не откровениями, а отчетами. Как два ученых, проводящих запретные опыты. Каждая такая ночная встреча заканчивалась одним и тем же выводом: «Мы должны быть осторожнее. Мы не понимаем, что это».

— Я не понимаю, что они говорят. Ты можешь научить меня японскому?

— Конечно.

Они занимались японским каждую свободную минуту. Это был своеобразный побег от тяжелых дум. От неизвестности. Вскоре Алексей уже начал понимать простые предложения.