Одержимая
Шрифт:
Телевизионщики, знакомые Ирине, тыкали прожекторами и камерами в портрет девочки с сиренью. Корреспондентка разматывала провод микрофона; народный художник сделал благожелательное лицо — как делал сотни раз при виде камер.
— Эдуард Васильевич!
Проклятая женщина снова несла телефонную трубку. И минуты не прошло! Ирина впилась взглядом в ее лицо: знает? не знает? сказали?!
— Эдуард Васильевич! Игорь Львович хочет поздравить лично!
Ирина взяла с ближайшего столика бокал белого вина и отхлебнула, как воду. Заметила удивленный взгляд девушки с бейджиком.
Кто они мне такие, подумала Ирина с раздражением. Девчонки этой я в глаза не видела. А старый зазнайка явно не талантом себе дом заработал. Настоящие таланты на мансардах голодают, а этот отъелся. Откуда бабки? Заказы по протекции, связи, мода. Небось ходил куда надо, в приемных ждал…
Художник говорил тем временем по телефону с Игорем Львовичем, и лицо у него было, как медовый пряник. Он даже слегка кланялся с трубкой у рта. Закончил, широко улыбаясь, повернулся к уже установленной телекамере, но тут по залу пронесся невидимый ветер.
Хлопнули двери. Звякнуло стекло. Повернулись все головы.
Вошел букет на ножках — охапка роз, каких Ирина не видела в жизни. Букет был обут в кроссовки.
— Деда, с днем рождения!
За лесом роз (каждая размером с кулак) блестели глаза. Очень живые, дерзкие, насмешливые, знакомые Ирине по портретам. Разделяя толпу, ни на кого не обращая внимания, девушка с цветами шагала через зал; художник широко расставил руки, будто собираясь поймать в объятия бегущего ребенка.
— С днем рождения, дедуля, будь всегда здоров!
Художник одной рукой подхватил розы, другой обнял внучку. Алиса явилась на праздник в полном велосипедном обмундировании, не снимая даже шлема, и волнистые каштановые волосы выбивались из-под серого и черного пластика.
— Алиска-свиненок! — В голосе деда явственно прозвучало «королевна». — Где твое платье?
— Вечером, ну вечером, деда, мне еще в парикмахерскую!
— Уже почти пять часов!
— Еще не вечер! — Она поцеловала народного художника в щеку. — Дедуль, я на минуту, я буду к семи… Или к восьми.
— Свиненок, — художник огорчился, но даже не попытался спорить.
— Да ладно, я постараюсь пораньше!
В ее веселье, подчеркнуто безмятежном, Ирине померещилась фальшивая нота. Что же, она всегда притворяется ребенком для старика-деда?
Или именно сегодня ее что-то беспокоит и она не хочет подавать вида?
Букет перекочевал в руки все той же распорядительнице. Откуда-то принесли вазу в половину человеческого роста — в такой вазе можно было утопиться; Алиска-свиненок, в велосипедных трусах и черной облегающей майке, прошла сквозь толпу в обратном направлении — по-прежнему ни на кого не обращая внимания. Она прошла мимо своих портретов — мимо акварельного наброска, и «В первый класс», и портрета с сиренью, — не удостоив их взглядом, и вышла, на прощанье помахав деду рукой.
Ирина посмотрела на народного художника. Поймала взгляд, которым тот провожал внучку. Привалилась к стене рядом со скучным натюрмортом:
— Это засада, Олег.
— Что?! — Демон насторожился.
Ирина мертвой рукой вытащила из кармана телефон. Человек с телефоном привлекает куда меньше внимания, чем говорящий с невидимым собеседником.
— Я не смогу.
— Сдурела, ведьма?
С телефоном у лица, с фотоаппаратом-«мыльницей» на шее, она вышла из зала; в холле уже толпились, и стихийно сложившиеся группки поднимали бокалы за юбиляра.
В этот раз самоубийцу не надо искать, думала Ирина. Не надо вычислять его мотив. Все просто и совершенно невозможно, потому что мне его не остановить. Как только он узнает о гибели этой девочки — я могу хоть штабелем сложиться, хоть сама повеситься у него на глазах, — его не остановишь.
— Олег?
— Эй, ведьма, ты в своем уме?
— Что с ней случится, ты знаешь? Как она погибнет?
— Не знаю… Ты куда?!
Ирина выбралась на свежий воздух. Во дворе полно было людей и машин, на входе добавилась рамка-металлоискатель, и охранников собралось уже трое. Алиса, со шлемом под мышкой, со стаканом воды в руке, стояла рядом с давно не мытым серым «Пежо»; на крыше машины закреплены были два велосипеда, и парень лет двадцати проверял крепления.
Видный парень, надо сказать. Высоченный, мускулистый, отлично сложенный, в кожаной жилетке на голое тело, так что круглые плечи бугрились, как у киногероя. Длинные светлые волосы выбивались из-под черной банданы, в мочке левого уха покачивалась массивная сережка. Внучка художника, оказывается, падка на мачо и не любит ботаников…
Ирина глядела на них, по-прежнему сжимая телефонную трубку:
— Олег. Послушай. Мы старика не спасем.
— Если он умрет — ты тоже умрешь! — прошипел демон. — Забыла?
Ирина глубоко вздохнула:
— Хватит, не запугивай… Ни уговорами, ни обманом, ни лекарствами, никакими психологическими выкрутасами его не спасти. Ему семьдесят лет, он все видел и знает, его держит на свете эта Алиска-свинюка, или как там он ее зовет…
Она прошлась вдоль фасада, стараясь не выпускать из виду лицо девчонки. Теперь, когда дед не видел, она казалась старше, серьезнее и грустнее. И ее, без сомнения, что-то мучило. Проблема, которую надо решить сегодня; парень что-то говорил, повернувшись к Ирине спиной, его руки выдавали нервозность. Крепления давно были затянуты и проверены, а он все проверял и проверял их, будто не решаясь сдвинуться с места.
Алиса покачала головой. Бросила свой шлем на заднее сиденье и отдала стакан первому подвернувшемуся гостю. Гость оторопел.
Не оглядываясь, девчонка забралась в машину, парень сел за руль, и обе дверцы хлопнули одновременно. Ирина, на ходу пряча телефон, быстро зашагала к воротам.
— Ты что?! — рявкнул демон. — Как ты потом войдешь?
Навстречу торопились дети в легких курточках поверх концертных костюмов, подростки постарше несли аккордеоны и скрипки в футлярах, женщина с лилово напомаженными губами подгоняла их, будто капрал: «Быстрее! Не спим! Еще распеваться!» Они прошли мимо Ирины, малыш с виолончелью, идущий последним, наткнулся на нее и тихо выругался матом.