Одержимые. Первая любовь
Шрифт:
Тут же выхожу из тачки и тревожно следую к подъезду… Думая, а может показалось? Привиделось, блин? Чё за хрень?
Но когда вижу, как Олеся выбегает оттуда на всех скоростях с паникой на лице, а потом её отец бьёт её кулаком…
У меня весь мир, сука, переворачивается с ног на голову. И я вместе с ним падаю… Вдребезги разбиваясь. Будто абсолютно всё внутри меня рушится. Одним мощным залпом входит в грудь пушечный выстрел и меня разносит на лоскутки.
Мою Лесю… По лицу… И она падает прямо на снег… После чего я вообще уже себя не контролирую… Я забываю, как дышать. Руки не мои, ноги тоже. Я словно зверею на глазах… Что-то в меня всё-таки вселяется.
Хватаю её отца за грудки и, повалив на землю, начинаю бить… Кулак даже боли не чувствует, внутри сейчас преобладает другая… Эмоциональная. Жестокая… Беспощадная. Агрессивная. Такая, от которой грудь сводит, словно все нервы сжались в одну тонкую острую полосу… Мельком понимаю, что крови уже просто дохрена… Она украшает белое полотно под ногами.
Олеся орёт. Оттаскивает меня… А затем и её мать, которую я чисто случайно ударяю в лицо с локтя, чтобы не лезла… Мажущим взглядом улавливаю её заплывшее синевой лицо. Какофония этих звуков разносится по опустелой улице звонким эхом. Всё происходит на каком-то автомате. Так быстро и резко, что я и извиниться не успеваю. У меня тупо все слова из лексикона исчезают… Пока меня не оттаскивают какие-то двое здоровых мужиков сзади.
Её мать орёт, что я на них напал. Хватает Лесю, тащит её куда-то. Кричит что-то вроде…
«Какого монстра ты себе нашла?!».
— Лесь… — всё, что успеваю произнести…
Она будто молчит. Или в моих мозгах звенит. Я понять не могу, что происходит… Помню её плач.
И в отголосках памяти мелькают её крики: «Тим, пожалуйста… Я тебя люблю, Тим… Прекрати… Пошли… Пошли отсюда… Прекрати!».
Вырываюсь, но чувствую, как меня валят на снег.
— Жека, ты как? Нормально? — слышу позади.
— Его держите, — кое-как произносит, но я пока ещё не понимаю, что произойдёт…
Довольно быстро приезжают менты… Меня, естественно, забирают. Будто это я здесь главный дебошир. И как удобно получилось, что те самые мужики, что скрутили меня… Являются друзьями, соседями и коллегами бати Олеси…
Когда приезжаем в отделение, мне разрешают позвонить. Конечно, в первую очередь, я мечтаю позвонить ей, но я же не дебил. Понимаю, что это бесполезно. Судя по всему, вряд ли я вообще смогу до неё дозвониться…
Тогда набираю номер отца…
Он в ахуе. Конечно говорит, чтобы прикрыл рот и ждал его приезда вместе с адвокатом. А у меня грудину рвёт на части. Я, сука, в полном ахере от того, что сейчас случилось… Господи. Он её всегда бил, верно? Я просто этого дерьма не знал…
Как мог быть таким слепым, сука?
«Осложнения на глаз пошли… Твоя Носова вечно падает, а потом в синяках ходит».
Тот синяк на её запястье… Ссадина у её матери на лице… Всё сходится как ёбанное домино…
Я с трудом проглатываю болезненный ком. Пока мусора что-то пытаются у меня узнать, игнорирую любые вопросы… Просто сканирую пространство и понимаю, что стены давят. Они движутся на меня. Я вообще, блядь, нахожусь в диком замешательстве и боль разъедает нутро на части… На ёбанные кусочки… Будто через мясорубку меня пропустили.
Когда отец приезжает, а это происходит достаточно быстро, я всё ещё в небольшом ступоре. Он вместе с адвокатом, естественно. У него есть свой. Он и в прошлый раз присутствовал… И информация по мне должна быть стёрта из системы. Возможно, о приводе что-то имеется. Но хрен его знает… Я не уверен даже…
Пока всё разбирательство происходит… Я понимаю, что Лесины родители здесь. Сняли побои, всё зафиксировали… Несколько раз от её матери мелькала фраза…
«Больше никогда она тебя не простит. Она с тобой не будет… Ты — монстр». И прочее…
И я просто охереваю от этих двойных стандартов. Пытаешься защитить кого-то и всегда… Буквально всегда остаёшься виноватым… По самую макушку.
Когда дело доходит до меня, я говорю всё как есть, а адвокат слушает, пока батя косится на меня и просто готов растерзать, как я понимаю… За очередную такую выходку. Он же меня уже предупреждал. Но как я, блядь, мог сдержаться? Как?!
— Тимур, погоди… Дело в том, что мама девочки так же утверждает, что ты нанёс ей телесные по лицу… — заявляет Михаил Эдуардович.
— Я не мог этого сделать. У неё уже всё посинело, нахер… Я случайно задел её — это правда… Но у неё всё это было до меня нарисовано…
— Тимур… Дело в том, что следователь не поверит этому… Есть свидетели, и…
— Там Леся тоже была! Её спросите, как было… Отец её ударил… И я…
— Тимур, твоя Леся тоже уже написала показания… — передаёт он мне листок, и я немного теряюсь, словно не расслышал.
— А? Что…
— Олеся Евгеньевна Носова дала показания… Почитай…
Он протягивает мне листок… И я же вижу, что её почерк. Точно её… И лучше бы я никогда в своей жизни этого не читал…
Глава 48
Олеся Носова
Мне так плохо, что я и дышать не могу… Всё внутри как огнём окутало. Очаг внутри становится всё больше и больше… А от меня самой остаётся только пепел…
Мать умоляла меня зайти в квартиру. Просила, скулила, рыдала… Я её послушалась… Пошла вместе с ней, потому что она уверила меня, что сейчас их растащат, и мы все зайдёт в дом, но…
Когда мы с ней поднялись, она налила мне воды и велела умыться, отправив в ванную. Я была вся в крови. В отцовской и в своей… Мне было так плохо… Просто ужасно плохо и больно… Руки тряслись, когда я смывала её с лица… А потом я будто услышала звуки мигалок с улицы… Попыталась выйти из ванной комнаты, но поняла, что будто бы дверь чем-то припёрли… Чем-то очень тяжёлым… Я даже выглянуть с трудом могла. Не то, что протиснуться.
— Мама! Мама, что ты делаешь?! Мама!!! Дай мне телефон!
— Леся, сиди тут… Так будет лучше. Леся…
— Мама, прекрати! Я буду орать! Мама! Открой эту чёртову дверь!
Сколько бы я не орала, сколько бы не долбилась… Было бесполезно.
Я поняла, что она выбежала и направилась вниз… У меня не было ни телефона, чтобы набрать Тимура, ничего, чтобы выбраться…
Около трёх часов я просто толкала боком дверь… Но я вешу сорок пять килограммов, и кое-как мне удалось проделать дыру возле замка, чтобы выбраться хотя бы из ванной… Выглядывая вниз из окна я поняла, что там уже никого нет. Только кровавая дорожка, что осталась как жестокое напоминание о случившемся…