Чтение онлайн

— Беги за мной, Мазурин! — услышал чекист голос Шумова. — Беги быстрее, иначе они нас положат!..

Сидящие в люльках мотоциклисты поливали улицы очередями из стоящих на сошках пулеметов. Мазурин, стремительно несший свое тяжелое тело вслед за майором, был в состоянии полушока. Казалось ему, что он видел все вокруг. Сзади, справа, слева — он видел каждый участок школьного двора, был свидетелем тому, как падают, застигнутые пулями, советские бойцы. Как на них наезжают, прыгая по ним и ломая их кости, мотоциклы…

Оглянувшись, капитан увидел, как два мотоцикла, развернувшись под углом в девяносто градусов, влетают в школьную ограду.

— Мы должны успеть!.. — услышал он теперь уже за спиной голос Шумова. И вслед за этим — треск ломаемых штакетин — начальник отдела уже перемахивал через ограду.

Управляемый неизвестным ему ранее чувством, Мазурин выхватил из кармана «ТТ», вскинул руку и трижды выстрелил. Сидящий в люльке немец откинулся на спину. Из раны в горле фонтанчиком брызнула кровь. Словно кто-то зажал отверстие пальцем, а потом отпустил, и струя под давлением ударила прямо под потолок…

— Ага, сволочи!.. — дико расхохотался Мазурин. — Так вы смертны?!

И он, придерживая «ТТ» свободной рукой, расстрелял весь магазин.

Одна из пуль, прошив руку немца, держащего руль, вонзилась ему в бок. Оскалившись, немец грязно выругался (Мазурин слышал этот лай) и потерял управление. Руль круто вывернулся вправо, и мотоцикл с дугообразной табличкой на переднем крыле, словно наехав на люльку колесом, перевернулся. Машина перевернулась, и тот, что пытался задушить себя, удерживая хлещущую из горла кровь, упал — и руки разошлись. И кровь ударила в последний раз, заставив немца скрести сапогами по притоптанной дорожке школьного парка…

Мазурин выхватил из кобуры второй магазин, забил в рукоятку, передернул затвор…

Немец-водитель встал, выкинул перед собой автомат и нажал на спуск. В то же мгновение выстрелил и Мазурин…

— И что было дальше? — спросил я, уже подходя к предполагаемому месту стоянки. Я испытывал чувство, которое испытывал любой, несший невыносимо тяжелую вещь. Ты смотришь на точку на земле, метрах в десяти перед собой, и думаешь — вот я дойду до нее и опущу. И отдохну, и испытаю ни с чем не сравнимое блаженство от избавления от груза. Но, дойдя до этой точки, ты вдруг переносишь ее еще на десять метров… А потом удаляешь еще на пять… И когда уже пальцы твои разжимаются, ты делаешь последнее усилие, делая два шага… Ты победил. Это и есть блаженство.

Я переносил точку уже два раза. Если перенесу еще, упаду. Нужно было чем-то занять слух, чтобы не мучиться в тишине. И я спросил:

— И что… было… дальше?

Сделав четыре шага, я почувствовал, что ноги не слушаются. И, как был, с автоматами, фляжкой и Мазуриным на плечах, опустился на землю. И когда колени мои коснулись земли, я рухнул как подкошенный.

— Дальше… — доносилось до меня сквозь неприятное жужжание в ушах… комар или отток крови от головы?… — Дальше я видел, что немец дернулся и покачнулся. Его пули просвистели над моей головой. Я перемахнул через забор. Мной овладел раж и ужас.

— Не от убийства, конечно… — пробормотал я, прижимая горевшее жаром лицо к холодной земле.

Мазурин помолчал и снова заговорил, когда я уже почти пришел в себя. То есть стал чувствовать, как застоявшаяся в членах кровь разгоняется по венам.

— Мы бежали с Шумовым какими-то дворами, огородами и постоянно натыкались на немцев… Они появлялись всякий раз неожиданно. Как специально… Словно игра была такая — угадай улицу, где нет немца. И мы постоянно проигрывали. У меня в пистолете оставалось пять патронов, Шумов, кажется, вообще не стрелял. Но вскоре мы оказались в тупике. Улица заканчивалась массивным домом какого-то зажиточного крестьянина…

— Кулака, — не закрывая рта, произнес я, холодя щеку травой.

— Да, кулака!.. Потому что у советского крестьянина не может быть такого большого дома с такой высокой оградой!.. — разозлился Мазурин, и я понимал, что злится он не на классовую враждебность хозяина дома, а на его непредусмотрительность — крестьянин должен был предположить, строя этот дом, что скоро через него попытаются убежать от фашистов два сотрудника НКВД. — Сука!.. Такой ограды я не видел даже в ГУЛАГе!..

— Вы были в ГУЛАГе? — спросил я, от истомы и усталости незаметно снова переходя на «вы» с человеком, которому час назад обещал выбить зубы.

— Да, Ежов возил группу сотрудников в командировку, — недовольно пробурчал Мазурин.

— Кровавый карлик вам показывал ограды? — иронично поинтересовался я. — Наверное, это было его любимое занятие, поскольку сам-то он был полтора метра…

— Было сделано много ошибок в то время, — совершенно не в тему сказал Мазурин, понимая, что нужно как-то оправдать свое нахождение под руководством человека, которого расстреляла партия. — Ежов разоблачен, и это — заслуга партии.

Я вздохнул и перевалился на спину.

— Да никто его не разоблачал, Мазурин. Глупый вы человек. Просто его педерастические связи с мужьями служащих ЦК в конце концов достали самих членов ЦК.

— Врешь! — И изнемогший чекист поднялся над землей как орел.

— Зачем мне врать? Я был в Германии в командировке, завел связи с немецкими врачами. — Лежа я вынул коробку папирос и закурил. По просьбе кинул Мазурину «Беломор» и спички. — С одним из них, с психиатром Карлом Гроссманом, виделся в сороковом в Москве. Он-то и рассказал, как в 1937 году он принимал у себя в клинике прибывшего якобы в командировку, а на самом деле отправленного партией лечиться от педерастии Ежова.

Оглушенный Мазурин лег, а я добавил на всякий случай, так, помня о недавней обиде:

— Вот такие люди руководят Народным комиссариатом внутренних…

— Заткнитесь, Касардин, иначе я убью вас, — процедил он. — Когда вы будете спать!

— Верю, — согласился я без возражений. — Но стоит только подумать…

— Касардин…

— Молчу, молчу… А теперь посмотрите налево и скажите, что вы видите.

Встревоженный неожиданным переходом капитан перевернулся, не забыв издать стон, и впился взглядом в темноту.