Шрифт:
Часть 1
Глава 1
Я открываю глаза. Вокруг одна чёртова темнота, в которой полыхают красные круги – мутное следствие воспалённых век.
Значит, ещё нет семи. Надо же – я проснулась ночью всего раз за две недели. Раньше такое случалось чаще.
Ничего не видно. Но невелика беда – к своему сожалению я и так могу рассказать, не боясь ошибиться, где и что находится в этом проклятом месте. С удовольствием бы вышвырнула эту информацию куда подальше из головы, но, к большому сожалению, сомневаюсь, что это мне когда-то удастся.
Завтра уже три месяца, как мне снова и снова приходится просыпаться в этом аду. Нет, я не отмечаю каждый свой день пребывания здесь какими-нибудь пометками на стене, или чем-то похожим. Всё проще – тут каждый день сообщают дату.
Завтра наступит мой очередной маленький юбилей.
Боль в груди такая, будто ремень, перетянув рёбра, сдавил их так, что они поломались и вонзились острыми осколками внутрь. Но в следующий миг я поняла, что это остановилось моё дыхание – я не могу выдохнуть. Сделав над собой усилие, я с трудом выпускаю воздух из лёгких. Больно так, будто по дыхательным путям прокатился раскалённый огонь.
Пожалуй, выдох получился слишком стремительным – грудная клетка ещё не оправилась до конца после всего. Мысленно ругая себя, я с куда большей осторожностью, по каплям, делаю вдох, и вдруг слышу хриплый стон.
Неужели снова…
Сердце успевает подскочить к самому горлу, прежде чем осознаю, что хрип издаю я.
Тут сон окончательно покидает меня, сменяясь на ставшие уже обыденными чувства сожаления и глухого отчаяния, к которым в последний месяц начало примешиваться мрачное равнодушие. Последнее стало моей защитой и проклятьем одновременно. Если оставлять чувства обостренными, то так здесь быстро сойдёшь с ума. А если превратиться в безразличное дерево – быстро сдашься.
Постепенно ко мне возвращаются и привычные ощущения. Их нельзя назвать приятными, и их во всём теле много, но самые невыносимые из них два. Первое – это режущая боль в правом локтевом сгибе – я потеряла счёт тому, сколько раз мне протыкали иглами вены, пуская туда различную гадость. Хотя мучениям подвергали обе мои руки, правая страдала в два раза чаще, и поэтому ныла постоянно. Днём я просто переставала обращать на это внимание, но утром, вместе с перезагрузкой сознания, тянущее жжение вновь обострялось.
Второе – отвратительный привкус во рту, напоминающий горелый пластик с углём, который не убирает никакое проглатывание слюны.
Горечь, отдающую даже в нос, вызывающую тошноту, прогоняет лишь тщательная чистка зубов. Ещё при этом, конечно, нужно суметь дойти до раковины – когда каждый шаг рискуешь грохнуться в обморок от головокружения, а держаться не за что, задача становится затруднительной.
Однако я всегда с ней справляюсь. Не хочу доставлять удовольствие тому, кто за мной наблюдает.
Включается свет. Я рефлекторно зажмуриваю глаза, но те уже привыкли к такому, так что через мгновение я снова вижу примитивную обстановку ненавистной комнаты.
Везде ослепляющий белизной свет. Белое здесь всё – пол, стены, потолок, дверь напротив, постельное белье на пластиковой больничной кровати. Слева – тумбочка без ящиков с установленным на ней монитором. Экран был сейчас выключен, и его тёмное пятно разительно контрастировало с окружающей обстановкой, хоть и органично в неё вписывалось. Рядом бесхозно змеились провода.
Ещё дальше, за тумбочкой, стоял прикрученный к стене пустой штатив.
Вспомнив недавно пережитый курс капельниц, я вздрогнула и посмотрела направо, в сторону «санитарного угла». Тот представлял собой отгороженный покрытыми кафелем стенами закуток, где почти вплотную друг к другу располагались унитаз, раковина и душевая с не закрывающейся дверцей – всё из нержавеющей стали. Туда вёл ничем не загороженный дверной проём. В первые дни пребывания здесь я считала это место единственным, где можно спрятаться от постоянного наблюдения. Но позже оказалось, что даже напротив проёма установлена камера.
«Я уважаю чужие интимные процедуры. Но также я должен видеть состояние каждого. Оно может измениться в любой момент. И если это случится во время мытья в душе, я обязан это увидеть, чтобы вовремя оказать помощь».
Из уст этого ублюдка слово «помощь» звучало особенно иронично.
«Как будто ты поймал нас всех, потому что в чём-то помочь решил, тварь».
Прогнав из головы ненавистный спокойный голос и вместе с ним – приступ злости, возникший при воспоминании, я села на кровати и машинально уставилась на прямоугольный циферблат над дверью. Сейчас на нем высвечивалась дата – 21 октября. Ниже стояло время – 7:02.
Чуть выше табло сверкал глазок встроенной в стену центральной камеры.
Если бы я могла разбить эту дрянь – давно было уже сделала это. Вот только мне нечем. Из личных вещей у меня есть только головка зубной щетки без ручки, паста, мыло, шампунь, гель для душа и полотенце – и ничего из этого не годится для осуществления данной затеи. Бутылки были не слишком тяжёлыми, да и заполненными всегда только наполовину, а их горлышко, чёрт побери, было слишком широким, чтобы пустить в камеру струю содержимого. Тюбики с зубной пастой каждый раз были очень маленькими. А учитывая расположение камеры, не мог быть полезным и трюк с накидыванием вещей.
До моих ушек донёсся знакомый хлопок. Посмотрев на пол рядом с дверью, я машинально отметила, что завтрак уже принесли. Каждое утро, в течение первых пяти минут восьмого, в нижней части двери открывается небольшое окошко, в которое въезжает автоматически управляемая платформа с едой. Оказавшись внутри комнаты, она делает резкий наклон, тем самым сбрасывая содержимое на пол, и втягивается обратно. По той же схеме выдаются обед и ужин – в начале второго часа дня и в начале седьмого часа вечера. Я засекала время её движения. Ровно семь секунд – именно столько требуется, чтобы доставить в палату еду.