Орифламма
Шрифт:
С т а р у ш к а. Нет, душенька, не помню.
С т а р и к. Как мы туда попали? Какой дорогой? Кажется, называлось это место Париж…
С т а р у ш к а. Никакого Парижа никогда не было, детка.
С т а р и к. Был. Теперь нет, а раньше был. Очень светлый был город, но погас, потускнел четыре тысячи лет тому назад, одна песенка от него осталась.
С т а р у ш к а. Настоящая песенка? Ну и ну. А какая?
С т а р и к. Колыбельная, очень простая: «Париж всегда Париж».
С т а р у ш к а. Дорога идет туда садом? А далеко идти надо?
С т а р и к (мечтательно, рассеянно). Песня?.. Дождь?..
С т а р у ш к а. До чего же ты талантливый! Тебе бы еще честолюбие, и был бы ты главным императором, главным редактором, главным доктором, главным маршалом… А так все впустую… Взял и зарыл в землю… Слышишь, в землю зарыл… (Молчание.)
С т а р и к. Значит, с ме…
С т а р у ш к а. Да, да, продолжай… рассказывай…
С т а р и к (в то время как старушка начинает смеяться, сперва потихоньку, потом все громче; старик ей вторит). Значит, сме… с мешком змея-история, а территория… и смея… надрывали животики… змея на дрова… вползла… жив вот… в пол зла… на дрова…
С т а р у ш к а (смеясь). Смея… Надрыва… на дрова…
С т а р и ки (заливаясь, вместе). Сме… я… змея… на дворе дрова… в руке топор… над дровами пар… с топором паришь…
С т а р у ш к а. Вот он твой Париж!
С т а р и к. Ну кто рассказал бы лучше?
С т а р у ш к а. Ты у меня такой… ну такой, знаешь, замечательный, душенька, что мог бы стоять и на высшей ступеньке, а не у самых дверей.
С т а р и к. Будем скромны… Удовольствуемся малым.
С т а р у ш к а. А вдруг ты загубил свое призвание?
С т а р и к (неожиданно плачет). Загубил? Закопал? Мама, мамочка! Где моя мамочка? Сирота (всхлипывает), сирота, сиротка…
С т а р у ш к а. Я с тобой, чего тебе бояться?
С т а р и к. Ты, Семирамидочка, не мамочка… кто защитит сиротку?
С т а р у ш к а. А я, душенька?
С т а р и к. Ты не мамочка!.. А я хочу к мамочке…
С т а р у ш к а (гладит его по голове). У меня сердце разрывается, не плачь, деточка.
С т а р и к. Ы-ы-ы, не трогай меня, — ы-ы-ы, мне больно, у меня перелом призвания.
С т а р у ш к а. Тшшш…
С т а р и к (ревет, широко открыв рот, как младенец). Я сирота… сиротка…
С т а р у ш к а (стараясь успокоить его, баюкает). Сиротка моя, моя душенька, как душа болит за сироточку… (Баюкает старика, вновь усевшегося к ней на колени.)
С т а р и к (рыдая). Ы-ы-ы! Мамочка! Где моя мамочка? Нет у меня мамочки.
С т а р у ш к а. Я тебе и жена, и мамочка.
С т а р и к (немного успокаиваясь). Неправда, я сирота, у-у-у.
С т а р у ш к а (продолжая его баюкать). Сиротка моя, детка маленькая…
С т а р и к (еще капризно, но уже не плача). Нет… не хочу… не хочу-у-у…
С т а р у ш к а (напевает). Сирота-та-та-та, сиротин-тин-тин-тин, сиротун-тун-тун-тун…
С т а р и к. Не-е-ет.
С т а р у ш к а. Тра-ля-ля, ля-ля, тру-лю-лю, лю-лю, тирлим-пам-пам, тирлим-пам-пам.
С т а р и к. Ы-ы-ы. (Шмыгает носом, мало-помалу успокаиваясь). А где моя мама?
С т а р у ш к а. В райском саду… Слушает тебя, смотрит из райских кущ, не плачь, а то и она расплачется!
С т а р и к. Все ты выдумала, не слышит она меня, не видит. Я круглый сирота, ты не моя мама…
С т а р у ш к а (почти успокоившемуся старику). Тшшш, успокойся, не расстраивайся, не убивайся… вспомни, сколько у тебя талантов, вытри слезки, а то скоро придут гости, увидят тебя зареванным… Ничего не загублено, ничего не закопано, ты им все скажешь, все им объяснишь, у тебя же Весть… ты всегда говорил, что передашь ее… борись, живи ради своей Миссии…
С т а р и к. Я вестник, это правда, я борюсь, у меня Миссия, за душой у меня что-то есть, это моя Весть человечеству… человечеству…
С т а р у ш к а. Человечеству, душенька, от тебя весть.
С т а р и к. Это правда, вот это правда.
С т а р у ш к а (вытирает старику нос и слезы). То-то… ты же мужчина, воин, маршал лестничных маршей…
С т а р и к (он уже слез с колен старушки и расхаживает мелкими шажками, он взволнован). Я не такой, как другие, у меня есть идеал. Может, я, как ты говоришь, способный, даже талантливый, но возможностей мне не хватает. Что ж, я достойно выполнял свой долг маршала лестничных маршей, был всегда на высоте, и, быть может, этого довольно…
С т а р у ш к а. Только не тебе, ты не такой, как другие, ты — гений, но хорошо бы и тебе научиться ладить с людьми, а то рассорился со всеми друзьями, директорами, маршалами, с родным братом.
С т а р и к. Не по моей вине, Семирамида, ты прекрасно знаешь, что он мне сказал.
С т а р у ш к а. А что он тебе сказал?
С т а р и к. Он сказал: «Друзья мои, у меня завелась блоха, и к вам я хожу с единственной целью от нее избавиться».
С т а р у ш к а. Ну и сказал, душенька. А ты бы не обратил внимания. А с Карелем из-за чего поссорился? Тоже он виноват?
С т а р и к. Ох, как я сейчас рассержусь, Семирамида, ох, как я сейчас рассержусь! Вот. Конечно, он виноват. Пришел как-то вечером и говорит: «Желаю вам счастья, узнал средство от всякой напасти, вам не дам, воспользуюсь сам». И заржал как жеребенок.
С т а р у ш к а. Не со зла же. В жизни надо проще быть.
С т а р и к. Терпеть не могу таких шуточек.
С т а р у ш к а. А мог бы стать главным матросом, главным столяром, королем вальсов.
Долгая пауза. Старики, выпрямившись, сидят каждый на своем стуле.