Особь
Шрифт:
– И кто же это… такую подлянку сотворил? – отрешенно пробормотал молодой человек, проводя ладонью по раненой шее – пальцы тут же сделались липкими от крови. – Что же делать, что же делать…
Полная луна тускло желтела в беззвездном черном космосе, словно медаль на груди мертвеца. Над шиферной крышей то и дело проносились острокрылые летучие мыши. Валера деревянными пальцами застегнул куртку на верхние пуговицы – так, чтобы кровавые ранки не привлекали внимания коллег.
– Ну, что там такое? – На этот раз вопрос от костра прозвучал более напряженно.
– Никак найти не могу, – срывающимся от волнения голосом крикнул он товарищам. – Темно слишком. Завтра посмотрим…
Главный же вопрос – «что теперь делать?» – он также решил отложить до завтра. Молодой медик понимал: он сейчас слишком взвинчен и полностью деморализован, чтобы объявить друзьям о произошедшем. Да и времени на обдумывание окончательного решения у него было достаточно: ночь предстояла бессонная, с карабином на боевом посту…
Глава 29
Мефодий Николаевич проснулся резко, словно от толчка. В последнее время он вообще спал чрезвычайно чутко. Никаких видимых причин для пробуждения вроде бы не было. Однако тревожный импульс мозга – эдакий отчетливый сигнал подступающей беды – неотвратимо усиливался. Под черепной коробкой возникло тяжелое набатное гудение, и Суровцев понял, что больше не заснет.
Ученый накинул халат, взглянул в окно. Темень стояла кромешная, даже дежурное освещение у вольеров с хищниками почему-то не работало. Видимо, причиной стал очередной обрыв провода. Вдали чуть светился край неба, зарево за рекой. Далекая телебашня слала холодный игольчатый проблеск. Под окнами зловеще поблескивали кроваво-красные габариты патрульной машины. Тишина была полная, абсолютная, пугающая: даже деревья почему-то не шумели.
Странный шорох заставил его вздрогнуть. Звук этот явно доносился из лаборатории. Это не могла быть афганская крыса: за время наблюдений Суровцев досконально изучил все повадки мерзких грызунов. В лаборатории не было ковров, и Rattus Pushtunus, будь это он, обязательно бы ритмично застучал когтистыми лапками по полу.
Мефодий Николаевич нащупал на тумбочке фонарик и осторожно заглянул за дверь лаборатории.
И – отшатнулся…
Сердце гулким мячиком скакнуло в груди. По коже пробежали гадкие ознобные волны. Мефодий Николаевич на секунду замер, собирая отчет о своих ощущениях. Инстинктивно зажмурился, открыл глаза. Увиденное выглядело слишком кошмарно, чтобы поверить в него сразу…
В расширенных от ужаса зрачках стоп-кадром застыла картинка: тесная лабораторная комнатка, дрожащий мертвенно-желтый овал фонаря на полу, и в нем – нечто блестящее, грязно-оливкового цвета, со странными ритмичными узорами. Невидимое в полутьме существо с угрожающим шелестением ползло прямо на Мефодия Николаевича. У биолога тут же материализовались большая нежная грудина и живот, а под ней – сердце, легкие, печень, селезенка… От неожиданности Суровцев выронил фонарик, и он с противным металлическим звуком упал на пол, сразу погаснув. Так и не успев сориентироваться во тьме, мужчина инстинктивно отступил назад. Шорох подозрительно быстро стих, но в ту же секунду Мефодий Николаевич ощутил мгновенное прикосновение к лодыжке чего-то массивного, холодного и удивительно липкого.
И сейчас же некто на удивление мощный сдавил обе его ноги ниже колена. В ступне сухо хрустнуло, боль полоснула, словно бритвенным лезвием, и ученый, буквально захлебываясь от этой боли, завалился на пол. Он попытался было подняться, но тщетно: странное существо безжалостно стягивало ноги, словно гигантский резиновый жгут. Корчась на полу в кромешной темноте, Суровцев нащупал рукой нечто омерзительно скользкое, в микроскопических шершавых чешуйках. Стягивающая боль в ногах становилась совершенно невыносимой – Мефодий Николаевич был на грани потери сознания. Безжалостные кольца уже сжимали его ноги выше колен.
Он глухо застонал, и стон этот сразу же покрыл низкий шипящий звук, на который наложился угрожающий шелест. Внезапно перед самым его лицом появилась странная голова: сплющенная, заостренная, с круглыми пятнами по оливковому фону. Лишенные век, открытые ледяные глаза мерцали невиданной злобой…
Уже угасая, Мефодий Николаевич понял: это – анаконда, невесть как улизнувшая из серпентария. Неожиданно сбоку под локтем что-то тоненько дзинькнуло, завибрировало, и Суровцев механически отметил, что это стеклянная дверка шкафчика.
Мозг словно пронзило синим электрическим сполохом: это – единственный шанс спасения!
Мобилизовавшись последним усилием воли, он резко ударил локтем по шкафчику. Тот пронзительно звякнул – Мефодий Николаевич успел откатиться в сторону, чтобы его не накрыли пласты падающего стекла. В полнейшей темноте нащупал слабеющей рукой острый осколок и, не обращая внимания на порезы ладони, изо всех сил полоснул стеклом по безжалостному гаду – по нежной шее под жуткой приплюснутой головой. Анаконда заметно ослабила хватку, и этого было достаточно, чтобы Суровцев освободился от смертельных объятий.
Уже поднимаясь, Мефодий Николаевич с удивлением рассмотрел в дверном проеме силуэт лаборантки… Внезапно из полутьмы полыхнуло пронзительно синим, блеснул электрический разряд, и анаконда, пораженная электрошокером, распрямилась, словно согнутая пружина.
– Ты… у тебя все в порядке? – Лида смотрела на Суровцева широко раскрытыми глазами.
– Выжил вроде в единоборстве… – насилу улыбнулся ученый, осматривая лодыжку. – Прямо-таки инсценировка древнегреческого мифа про провидца Лаокоона и посейдоновых змей. Человек против дикой природы. Куда там Мцыри с барсом!
Он с трудом прошел к кушетке, тяжело уселся, перевел дыхание. Кровь густо капала из разрезанной ладони, тоненькой струйкой стекала изо рта. Ноги словно онемели: казалось, что жуткий гад по-прежнему стягивает их тугими кольцами. Мефодий Николаевич закрыл глаза, стиснул зубы, весь сжался в тугой горячий ком, долго зализывал в себе эти палящие ощущения.
Лида сориентировалась быстро: обработала раны, наложила повязки, даже застирала окровавленный халат. К счастью, и порез ладони, и травма ступни были не столь опасными, как показалось с самого начала. По крайней мере, ученый чувствовал себя работоспособным, и это было самое главное.