Чтение онлайн

– Ну и что это тебе дало? – сардонически процедил я, – Избавление от животных инстинктов? Наделило необычайной сверхъестественной прозорливостью? Может, даровало утраченную мудрость непорочных средневековых святых?

Акили наморщил(а) нос.

– Вряд ли. Но ведь и секс тоже не наделяет прозорливостью – во всяком случае, не больше, чем доза героина, – однако множество культистов бредят тайнами тантры и родством душ. Дай какому-нибудь фанатику «Мистического возрождения» галлюциногенных грибов, и он тебе поведает, причем совершенно искренне, что только что трахнул Душу Вселенной. Потому что и секс, и наркотики, и религия – все это зиждется на одних и тех же нейрохимических реакциях: все они вызывают привыкание, все сопровождаются эйфорией, все опьяняют – и все одинаково бессмысленны.

Знакомая истина – но в тот миг она задела меня за живое. Потому что я по-прежнему желал Акили. А иглы, на которую я подсел, не существовало.

Словно предлагая мир, Акили протянул(а) руки: он(а) не хотел(а) сделать мне больно, просто отстаивал(а) свои взгляды.

– Если большинство людей не желают отделываться от привычки к оргазму, это их право. Даже самому рьяному асексуалу никогда не придет в голову силой заставлять людей следовать нашему примеру. Но чтобы в моей жизни правили бал дешевые биохимические трюки, я не хочу.

– Даже ради того, чтобы превратиться в твою обожаемую Ключевую Фигуру?

– Так и не понял до сих пор? – Он(а) устало хохотнул(а). – Ключевая Фигура – не венец творения, не какой-нибудь космический идеал. Через тысячи лет тело Ключевой Фигуры исчезнет так же бесследно, как твое или мое.

Злость моя прошла. Я ответил просто:

– Какая разница? Все равно секс может быть не просто выбросом эндогенных опиатов. Это нечто большее.

– Конечно, может. Он может быть формой общения. А может – и чем-то прямо противоположным. При той же самой биологической подоплеке. И мой отказ – только от того, что роднит прекраснейшие стороны секса с самыми отвратительными его сторонами. Неужели не понимаешь? Цель одна: отделить зерна от плевел.

Мне это ни о чем не говорило. Я обреченно отвел глаза. Нет, понял я, не мука вожделения терзала все мое существо. Саднило истерзанное убегающей от робота толпой тело, ныла рана в животе, нестерпимо давил тяжкий груз неудачи.

– Но неужели, – без всякой надежды спросил я, – тебе ни капельки не хочется чего-то вроде… физического удовольствия? Какого-то контакта? Не хочется, чтобы к тебе прикоснулись?

Акили подступил(а) ближе.

– Хочется, – негромко проронил(а) он(а). – Вот это я и пытаюсь тебе объяснить.

Я не мог выдавить ни звука. Положив руку мне на плечо, он(а) другой тронул(а) мое лицо, заставляя посмотреть себе в глаза.

– Если ты тоже этого хочешь. Если тебя это не разочарует. И если ты понимаешь: это не может перейти ни в какую форму секса, я не…

– Я понимаю.

В мгновение ока – не передумать бы! – я сбросил с себя одежду, дрожа, как подросток, мечтая, чтобы бесследно испарилась эрекция. Акили прибавил(а) мощности в обогревательной панели, и мы легли рядом на спальный мешок, почти не касаясь друг друга. Протянув руку, я нерешительно погладил гладкое плечо, провел ладонью вдоль шеи, по спине.

– Тебе приятно?

– Да.

– Можно тебя поцеловать? – немного поколебавшись, спросил я.

– Лучше не надо. Просто расслабься.

Прохладные пальцы потерлись о мою щеку, скользнули к груди, к повязке на животе.

Меня била дрожь.

– Нога еще болит?

– Иногда. Расслабься, – Он(а) помассировал(а) мне плечи.

– Тебе случалось заниматься этим… с не-асексуалом?

– Да.

– С мужчиной или с женщиной?

– С женщиной, – Смех Акили прозвучал еле слышно, – Видел бы ты свое лицо! Послушай… если ты кончишь, конец света не наступит. Она кончила. Так что я не отшвырну тебя с отвращением, – Ладонь заскользила по моему бедру, – Будет лучше, если ты кончишь. Может быть, уйдет напряжение.

Я вздрогнул от ласки, но эрекция понемногу спадала. Кончиками пальцев я коснулся гладкой – ни отметинки – кожи там, где должен был быть сосок. Пальцы искали шрам – и не находили. Я снова принялся гладить Акили шею.

– Я совсем потерялся, – проговорил я, – Не знаю, что мы делаем. Не знаю, куда это нас приведет.

– Никуда. Если хочешь, можем перестать. Можем просто разговаривать. Можем говорить без конца. Это и есть свобода. В конце концов ты привыкнешь.

– Так странно!

Мы не отводили друг от друга глаз, Акили, казалось, был(а) вполне счастлив(а) – и все же я ловил себя на том, что отчаянно ищу способ сделать этот миг в тысячу раз напряженнее, глубже, острее.

– Знаю, почему кажется, будто что-то в этом не так. Физическое наслаждение без секса… – Я замялся.

– Ну говори.

– Физическое наслаждение без секса обычно воспринимается как…

– Что?

– Тебе это не понравится.

Он(а) ткнул(а) меня под ребра.

– Давай выкладывай!

– Как нечто инфантильное.

– Ладно, – вздохнул(а) Акили, – Будем изгонять дьявола. Повторяй за мной: дядюшка Зигмунд, объявляю тебя шарлатаном, бандитом с большой дороги и подтасовщиком. Ты изуродовал человеческую речь и испортил множество жизней.

Я подчинился – а потом покрепче обхватил Акили руками, и мы лежали, сплетя ноги, положив головы друг другу на плечи, поглаживая друг другу спины. Безнадежно накапливающееся еще со времени сидения в трюме рыболовного судна сексуальное напряжение нашло наконец выход; а рождали это наслаждение просто тепло любимого тела, его незнакомые очертания, бархатистая кожа, ощущение близости.

И он(а) был(а) для меня все так же красив(а). И влечение ничуть не ослабло.

Неужели именно это искал я всю жизнь? Асексуальную любовь?

Тревожная мысль. Но воспринял я ее спокойно.

Быть может, всю жизнь я, сам того не сознавая, был в плену измысленной эдемистами лжи: что все безупречно, что сама животворящая природа каким-то волшебным способом рождает современные гармоничные эмоциональные отношения. Моногамия, равенство, искренность, уважение, нежность, самоотверженность – все это чистой воды инстинкты, естественные проявления биологии пола; и что с того, если сами критерии безупречности коренным образом изменялись от столетия к столетию, от цивилизации к цивилизации. Каждого, кто не соответствовал этому блистательному идеалу, эдемисты провозглашали либо упрямцем, сопротивляющимся Матери-Гее, либо жертвой трагических обстоятельств, манипуляций прессы или совершенно противоестественного устройства современного общества.