Чтение онлайн

— Поедешь со мной?

— А можно?

— А что у тебя с сессией?

— Бог с ней, с сессией…

У него пересохло во рту. Отступать было нельзя.

— Поедешь?

— Конечно, Володя.

— У тебя не будет неприятностей на факультете?

Она тихо засмеялась.

— Зато мы будем неделю вместе.

— Я беспокоюсь.

— Ну что ты. — И она взяла его за руку.

Он вздрогнул: могли увидеть, и ни к чему были все эти эмоции.

— Ты вечером у подруги?

— Да. — И хотела спросить: «Ты приедешь?», но только посмотрела.

— Я заскочу. — Он уже злился, уже торопился.

И она опять нежно сказала:

— Когда хочешь, милый. Я буду ждать весь вечер.

Он не поцеловал, не тронул даже за плечо, сказал на ходу:

— Я пошел, ладно?

И опять она нежно и тихо, одними губами, и эта умиленность среди толпы прохожих его раздражала.

— Я целую тебя, — сказала она.

— Я тебя тоже, — выговорил он.

И поспешил в сторону и не мог долго успокоиться от этой нежности посреди мостовой, среди посторонних людей.

И нам не страшен вал девятый, И холод вечной мерзлоты, Та-та-ра-ра-ра-та-та… Ведь мы ребята, ха! Ведь мы ребята, ха! Семидесятой широты…

Юные романтики с гитарами складно и весело пели о мужестве, пригибаясь перед микрофонами. Девушки были в мужских белых рубашках с длинным вырезом и в коротких кожаных юбках с широкими поясами, длинные волосы от висков завивались кольцами на щеки. Парни были в свитерах и с гитарами и все время браво улыбались.

Новиков слушал их, смотрел, как перебирают ногами девушки, ноги были не особенно хороши, рядовые ноги, и на праздничном концерте в таких коротких юбках выступать было нельзя.

— Вот та девочка справа — ничего. Я не про голос.

— Ничего, — друг посмотрел и кивнул головой. — А дальше?

— Я уезжаю. Ты зайди к моей законной, так, между прочим. Она у тебя спросит, где я тогда был, я был у тебя.

— Спасал мою душу, — уточнил приятель.

— Точно.

— А чего ты с ней не разведешься? Ты же ее не любишь.

Новиков подумал.

— А что толку? Что изменится? Новая мебель, новые стены?

— Но ты же любишь Таню?

— Люблю. — Подумал еще. — Ее люблю.

Такси остановилось. Зажегся свет. Был уже вечер.

Новиков долго не вылезал, расплачивался и никак не мог сообразить.

Распахнул дверцу, тяжело вылез. Он был навеселе. Вытянул друга из машины, с силой захлопнул дверцу.

— Пока, шеф, дуй до горы.

Новиков был пьян и чувствовал себя молодым и сильным. Его спутник был пьян еще сильнее, и Новиков поправил на нем кепку и шарф.

— Как ты, старик?

— Хорошо.

— Пойдем набьем кому-нибудь морду.

— Можно, — кивнул спутник. — В самый раз.

Новиков обнял друга и поцеловал.

— За что люблю…

Таня открыла дверь, и Володя, непохожий на себя, веселый, открытый, возбужденный, ввалился вместе с другом.

— Танюша… Танюша…

Он стащил кепку, взял ее за руки, стал целовать.

— Знакомься: Толя. Это Таня, моя жена, настоящая.

Он обнял ее, поцеловал в щеку, ласково и просто, и совсем не по-пьяному.

— А это Анатолий, или Толя, Толян, мой лучший друг, единственный. Вот у меня какой праздник сегодня. Ты одна?

Она кивнула.

Друг Володи тоже поцеловал ей руку и посмотрел ей в глаза.

— Вы, кажется, хорошая. Толя меня зовут.

Они стягивали плащи, и Володя оправдывался.

— Не сердись и не обижайся, он хороший парень. Самый лучший из тех, что я встречал.

Он очень был непохож на себя, Володя Новиков.

Они прошли в комнату, почти не обращая внимания на нее.

— Садись, старик.

Тут же расположились, как два прожженных командировочных, подвинули столик, достали из портфеля коньяк и недопитую бутылку водки, закуски, сигареты.

— Таня, садись.

Новиков очень суетился, очень старался, накрывая на стол, и очень был непохож на себя.

— Ребята, мне тридцать три года, я один на свете, — он говорил и замирал с посудой в руках и смотрел в пол. — Отца моего, вы знаете, кокнули в тридцать восьмом за то, что был талантливым инженером и в молодости — пламенным комсомольцем. Мама как человек интеллигентный и воспитанный, врач, пошла на фронт добровольно и погибла. — Он налил себе и выпил. — Тетки и сестра умерли в блокаду. А я вот один остался. Через Ладогу меня вывезли, «Дорогу жизни». — Он налил еще и еще раз выпил. — За всех остался… Почему? Почему я?

Таня молчала. А друг сказал:

— Не гони коней, старик.

Новиков его не слышал, он думал о своем, он весь был в прошлом.

— Как мы вкалывали, ремесленники! «Все — для фронта!» Родного человека не пощадили бы, если б не остался на суточную смену! А девятое мая?! Я речь держал! За всех погибших и живых. У меня в горле звенело. Скажи мне тогда: шагни в огонь — я бы не задумываясь!

Таня смотрела на него растревоженно и по-женски заботливо.

Он молчал, подыскивая слово или просто вспоминая о чем-то.

— Давайте выпьем за них. За всех… Я один остался, понимаете, никого нет, и я — один. Только ребята по детдому и Марья Николавна, воспитательница, ну, в общем, бог с ним, что было, то было! Детские воспоминания! Много я видел и хлебнул, и сам хорош, но есть люди, которые не позволяют нам не быть! Не позволяют! Которым веришь, что жив человек! Жив! Вот я хочу за вас выпить! Моя любимая женщина! Мой лучший друг! За вас!

Он выпил. Поцеловал Таню. Поцеловал друга. Закрыл глаза и прижался щекой к руке девушки.