Отцы
Шрифт:
Снова закивало несколько голов.
— Да, да, рабочий класс. Конечно.
— Точное замечание…
— Это надо сделать.
— Конечно, конечно…
У режиссера были рыбьи глаза, он, видимо, очень переутомился.
— Понятно, — кивнул режиссер. — Сделаем. Тамара Николаевна, вы записали?
— Да, да… — закивала женщина в очках.
— Во второй половине: митинги у нас надо сделать более стремительными, динамичными. А то получается, что там дерутся, а у нас стоят и слушают.
Снова закивали головы.
— Да, да… Может возникнуть такое превратное мнение.
— Сделайте покороче планы, чтобы передавалось ощущение всенародного гнева, и закончите каким-нибудь человеческим планом. Вот там в одном месте женщина серьезно так посмотрела, женщина-мать, ее возьмите! Подберите мужчин, ветеранов войны, чтобы руки были тяжелые, рабочие… Чтобы ощущалось… Несколько простых мужественных парней подберите, что же, у нас людей нет? Материал должен быть!
— Есть у нас люди, есть…
— Подыщем, подыщем…
— Должны быть, должны!
— Войну, я думаю, в таком объеме давать не надо, тем более юбилей прошел недавно, об этом сказано достаточно, хотя, конечно, материал блестящий! — Он прочувствованно покачал головой, видимо, тоже был ветеран войны. — Прекрасный материал! Вроде уже видели столько раз, и все равно, каждый раз смотришь, дрожишь весь!
— Да, да…
— Материал хороший!
— Я тоже дрожу: переживаю.
— С поездом, с поездом — это прекрасно!
— Очень хорошо! Очень!
— Но я думаю, не надо здесь перебивать одно другим, в тексте есть об этом, да мы и сами знаем, что воевали и победили, так что, пожалуй, не надо масло масленым делать.
— Верно, верно. Это правильное замечание. Перегрузка получается.
Новиков сидел. Смотрел. Слушал. Он был посторонний, гость.
— В конце надо дать такие кадры жизни, чтоб не оставалось осадка от напалма и этих ужасов войны.
— Чтоб не было перебора, — обаятельно улыбнулась женщина, сидящая за пультом.
— Да. А так все хорошо: работа проведена большая. Молодцы! Пришлось порыться в материалах?
— Пришлось, пришлось…
Все стали жаловаться на трудности, начальство терпеливо выслушало, потом, когда решило, что все уже высказались, подвело итоги:
— Я думаю, недели вам хватит. Будет трудно, поднажмите.
Режиссер и редактор как-то развели руками, но он пожал им руки, улыбнулся.
— Всего хорошего! До свидания!
Он встал, и все встали тоже. И тут неожиданно для всех прозвучал голос Новикова. Он говорил спокойно, несколько растягивая слова, будто он век привык выступать вот так и по такому поводу.
— Я думаю, что нам незачем умалять свои победы. Надо воспитывать молодежь, чтобы она поняла, какой ценой была добыта наша великая победа.
Редактор быстро стрельнул глазами в Новикова, в начальство, в режиссера и снова в Новикова.
— Что вы имеете в виду? — спросило начальство.
— Я имею в виду… — и голос Новикова напрягся и стал резким, жестким. — Я имею в виду двадцать миллионов наших людей. Здесь были кадры блокады Ленинграда. Я сам ее пережил и знаю, что это такое. И не надо об этом забывать!
Все молчали и смотрели на седого человека.
Режиссер буркнул:
— Это мой товарищ.
— Новиков. Владимир Сергеевич, — представился Новиков и особо, доверительно добавил: — Я из поколения детей войны…
Он как-то особенно улыбнулся седому человеку, будто их связывало нечто общее. И седой человек принял эту улыбку и доверительность. Он закивал. И за ним закивали остальные.
— Это правда, — сказал седой человек. — Никто не забыт, ничто не забыто! Обратите внимание на это, Виктор Александрович!..
Он пожал руку режиссеру, редактору, Новикову, остальным только кивнул: «Желаю удачи». И вышел.
Под бодрую, веселую мелодию марша физкультурники передвигались по зеленому полю стадиона.
Вот одни присели, другие встали, одни подняли красные флажки, другие — синие, и на поле образовались гигантские буквы: «Слава КПСС».
Еще раз присели, привстали, взмахнули флажками, и возникло: «Миру — мир!»
И еще раз: «Дружба».
Ворвалась тревожная мелодия, и черная бомба легла среди поля.
Но вот добрые силы в музыке победили, и страшная бомба была перечеркнута. Зазвучал нежный хор. По полю поплыл белый голубь, а на противоположной трибуне закачались белые цветы и опять появились буквы: «Миру — мир!»
— В этом месте, — сказал распорядитель, обращаясь к членам комиссии, — мы выпустим голубей.
Все согласно кивнули, а человек в светлом плаще, который стоял рядом с Новиковым, поинтересовался еще:
— Выпускать будете до появления голубя на поле или после?
Распорядитель выслушал его внимательно. Подумал. Ответил:
— Мы как раз хотели посоветоваться по этому поводу. Как вы считаете?
Все задумались.
— Надо — до.
— Нет, лучше после, как будто это большой голубь, а это — его маленькие голубята.
— А дойдет, вы думаете?
— Надо сделать так, чтобы дошло.
— А не отвлекает это от главного? — вмешался и здесь Новиков.
— Может быть, выпустить в середине, когда голубь на поле только появится?
— Пожалуй, верно.
— Лучше в середине.
— Правильное решение, — согласился руководитель-распорядитель. — Значит, на раз-два — выпускаем. Валя, запишите: раз — приготовить голубя, два — подбросить!