Отель
Шрифт:
– А у кошек?
– У кошек – редчайший случай. И еще она сказала, только ты не обижайся, что животные часто подражают своим хозяевам.
– Что ты хочешь этим сказать? Я никогда не симулировала беременность.
– Ну, может быть, ты слегка истерична, климакс, знаешь ли…
– Это тоже она тебе сказала? Я ведь не крупный рогатый скот.
– Это я сама додумала.
– Ну спасибо.
– Не за что. Успокойся, видишь, все объяснилось.
Вера Михайловна бросила трубку.
С Афанасием-то разъяснилось, а с ней самой? Неужели она действительно климактеричная истеричка?
Мужчины у Веры Михайловны не было уже года четыре. Она сама себе не признавалась в этом, но, когда по ночам ей снились бесстыдные сны, просыпалась уставшая и разбитая.
Глупо! Никакой мужик ей не нужен. Не кошка ведь она!
– Мама, как у тебя дела?
– Если ты позвонила только для того, чтобы задать этот дежурный вопрос, то у меня нет времени.
– О господи, мама, я просто волнуюсь.
– А что, есть причина? Я уже не жилец на этом свете? Хотя при нашей жизни отбросить лапти не так уж и сложно.
– Мама, меня уволили.
– Я всегда говорила: американцам верить нельзя. Они все сволочи.
– Мам, а Афанасий симулировала беременность.
– На что ты намекаешь? Что я тоже – симулянтка?
– Мам, ну что ты говоришь?
– А что ты думаешь? Вот главный вопрос.
Вера Михайловна и не заметила, как за разговорами открыла детское питание и съела его.
Когда положила трубку, уставилась на пустую баночку, и ей вдруг стало так тоскливо и одиноко. Хоть в петлю вместо Афанасия.
Вера Михайловна хотела заплакать, но не стала. Все слезы она отрыдала часом раньше.
И тогда она встала, открыла шкаф и достала самое свое нарядное платье.
Надо сказать, что на дорогие наряды у Веры Михайловны денег не было, но одевалась она отменно, даже Чарли иногда поглядывала на нее с завистью.
Секрет был прост: Вера Михайловна прекрасно шила. Журналы «Бурда» огромной стопкой лежали в углу.
И вот она достала свое лучшее платье, которое еще ни разу не надевала, сделала прическу, вечерний макияж, надела это шикарное платье и сказала:
– Имею право!
Швейцар отеля «Мэдиссон-Московская» ее не узнал. Широко распахнул двери и даже слегка поклонился.
Она сняла пальто в гардеробе, и гардеробщица тоже не узнала ее. Правда, там толпился народ, гардеробщица даже головы поднять не могла.
Вот так Вера Михайловна оказалась в баре.
Села за столик, от которого официант предупредительно отодвинул стул, заказала себе белого вина и подняла глаза.
Первый, с кем она столкнулась взглядом, был тот самый длинный негодяй, который устроил весь спектакль в гардеробе. Но теперь он смотрел на Веру Михайловну восхищенными глазами и даже делал какие-то скромные знаки кивками головы.
Вера Михайловна благосклонно склонила голову. Ей вдруг так захотелось отомстить этому паршивому иностранцу, что вся ее самовнушенная за дорогу в отель осторожность вмиг слетела.
Иностранец подался всем телом вперед, словно не веря своему счастью.
«Ну ты у меня попляшешь», – подумала Вера Михайловна и кивнула уже увереннее.
Глава 46
С 5 до 6 часов вечера
Они кричали так, что трудно было разобрать слова. Ругались, спорили между собой, угрожали неизвестно кому, грозились перерезать всех в этом здании, начиная с прислуги и заканчивая постояльцами.
– Эй, да завтра они нас просить будут, чтоб мы тут остались, хочешь?! – кричал Тагир, сжимая волосатые кулаки и потрясая ими в воздухе. – Сегодня уже будут, ты только скажи!
– Эй, тут хозяин вообще кто, а?! – Арслан допил остатки «Оджалеши» прямо из бутылки, отшвырнул ее, и она гулко покатилась по полу. – Да ты только скажи нам, только разреши, и мы тут такое устроим, такое устроим…
Шакир молча смотрел на Арслана тяжелым, задумчивым взглядом, как будто видел его впервые. И от этого взгляда не только Арслану стало не по себе, но и всем остальным. И постепенно крики перешли в разговор, разговор – в шепот, а потом вообще воцарилась тишина.
Шакир тяжело вздохнул, вынул из вазочки конфету и долго шелестел шумным целлофановым фантиком. Словно акробат, выполняющий неимоверно рискованный трюк на глазах у восхищенной публики, он отправил конфетку в рот и огляделся по сторонам, будто желая удостовериться в том эффекте, который произвел на окружающих.
– Ну и что вы делать собираетесь? – наконец тихо изрек он.
И снова комната взорвалась криками эмоциональных жителей гор.
– Зарежем парочку, чтоб остальные боялись! Надо ее наказать, чтоб знала свое место! Его, его наказать надо, он нас продал!
– Ахмата! Ахмата наказать надо! – выкрикнул Тагир. – Мы ему говорили! Он не послушал!
– Правильно, Ахмата! – воскликнул еще кто-то, и все опять дружно уставились на Шакира.
Если бы речь шла о русском, никаких особых вопросов не возникло бы и до утра этот русский не дожил бы. Но здесь речь шла о своем, о единоверце, о брате, а зарезать своего без разрешения на то Шакира не осмелился бы никто.
– Да, Ахмата… – Шакир вздохнул. – Он так поступил, как будто я с ним не говорил сегодня утром, как будто мы для него чужие, как будто не благодаря нам, не благодаря мне он так высоко поднялся.
– Значит, его надо… – вмешался было Тагир, но Арслан оборвал его на полуслове:
– Что?! Убить? Ты хочешь его убить?
В отношении Ахмата это слово было произнесено впервые. И всем стало немного не по себе. Мысль разобраться с зарвавшимся и вышедшим из-под контроля соотечественником не раз приходила в голову каждому из присутствующих, но высказать ее вслух до сих пор не решался никто.
– А почему нет? – пожал плечами вечно невозмутимый Руслан, который до сих пор тихо сидел на диване и ел виноград, аккуратно поглощая ягоду за ягодой. – Убьем его – она сразу встанет на место.