Откровения
Шрифт:
Эта картина называлась просто — «Объятие», и изображены на ней были переплетенные тела мужчины и женщины. Полотно было полно какой-то свирепой энергии, и Шайлер казалось, будто она ощущает, как сильно эти двое связаны друг с другом. Но в этом не чувствовалось романтики. Произведение было исполнено тревоги и тоски, как будто изображенные на картине люди знали, что это их объятие — последнее.
Картины Шиле, полные смятения и печали, вряд ли могли понравиться широкой публике. Шайлер запомнилось, как на уроке по искусствоведению всех очаровал «Поцелуй» Густава Климта, выполненный в стиле ар-нуво. Но Шайлер казалось, что восхищаться подобной картиной чересчур легко. Это была не картина, а предмет интерьера, типичный безопасный выбор.
Шайлер предпочитала безумие и трагедию, одиночество и муку. Шиле умер молодым, возможно — от разрыва сердца. Ее преподаватель искусствоведения всегда говорил об «искупительной и преобразующей силе искусства», и теперь, стоя перед этой картиной, Шайлер полностью понимала смысл сказанного им.
У нее не было слов, чтобы выразить свои чувства. Джек по-прежнему держал ее за руку, и она считала себя счастливейшей девушкой на свете.
— Куда теперь? — спросил Джек, когда они покинули музей.
— На твое усмотрение.
Джек приподнял бровь.
— Тогда давай зайдем в кафе. Я питаю слабость к тортикам «Саше».
Они поужинали на крыше здания, глядя на гаснущую зарю. Одним из преимуществ вампирской сущности было то, что вампиры легко приспосабливались к ночному образу жизни. Шайлер теперь требовалось меньше времени для сна, чем раньше, а в те ночи, когда они встречались с Джеком, она вообще практически не спала.
— Ты этого хотела? — спросил Джек, перегнувшись через маленький шаткий столик и наливая ей еще вина.
— Откуда ты узнал?
Девушка улыбнулась и заправила прядь волос за ухо. К ее удивлению, Джек привел ее еще в одну прекрасную квартиру, принадлежащую его семейству. У Форсов было куда больше недвижимости, чем у Шайлер — дырявых черных свитеров.
— Пойдем вниз, — предложил Джек и под руку повел девушку обратно в квартиру. — Я хочу, чтобы ты кое-что послушала.
Временное пристанище Форсов располагалось в здании, построенном в 1897 году, в престижном Девятом районе — со сводчатыми потолками, лепниной и прекрасными видами из каждого окна. Квартира была просторной и, в отличие от пышно отделанного нью-йоркского дома, обставленной скудно, чуть ли не по-монастырски.
— Здесь сто лет уже никто не бывал — с тех пор, как в Венской опере перестали устраивать толковые балы, — объяснил Джек. Он смахнул пыль с древнего кассетника «Сони». — Послушай-ка вот это, — сказал он, вставляя кассету. — Мне кажется, тебе это может понравиться. — Он нажал на «Пуск».
Послышался царапающий, скрипящий звук. Затем — голос, хриплый, низкий, несомненно женский, но пострадавший от долгих лет курения.
«И сердце мое страстное разбито...»
Шайлер узнала строку.
— Это она? — восторженно спросила она. — Это она сама?
Джек кивнул. Так оно и было.
— Я однажды нашел эту кассету в той старой книжной лавке. Они приглашали поэтов читать свои стихи.
Он запомнил. Это была Анна Секстон. Она читала свои «Стихотворения о любви». Ее любимая поэтесса читала ее любимое стихотворение, «Разрыв». Самое печальное из всех, гневное, горькое, прекрасное и исполненное неистовства. Шайлер влекло к горю: подобно картинам Шиле, стихи Секстон были жестокими и честными в своей агонии. «Стихотворения о любви» были написаны во время романа поэтессы — недозволенного, тайного романа, подобного ее собственному. Девушка присела и прижалась поближе к маленькому стереомагнитофону, а Джек заключил ее в объятия. Шайлер подумалось, что никогда она не будет любить его сильнее, чем сейчас.