Чтение онлайн

Потом к «скрипухам» присоединилась артбатарея. Казалось, всё небо налилось тугим свистом, удары посыпались один за другим, сдвоенные, строенные, и всюду резко запахло горячим металлом.

«Вот оно!» — мысленно произнёс Сергей, ещё не совсем понимая, что же собой представляет это самое «оно», ибо никогда в своей жизни не попадал ни под артиллерийский огонь, ни под бомбёжку, но сразу почувствовал, что начинается что-то серьёзное и по-настоящему опасное.

Он подошёл к окну, не понимая зачем, может быть, затем, чтобы увидеть поле, и он действительно увидел, как повалились растущие вблизи дома две высоких сосны, а рядом тотчас выперли в небо два других серых, мохнатых дерева из земли и снега и, застыв там на мгновение, распались в воздухе.

— Артналёт, — спокойно определил Бурцев.

— На нас? — отшатнувшись от окна, спросил Сергей и вдруг непроизвольно икнул.

— Бьют сюда частенько, чуют, гады!

— Ага, понятно… — проглотив слюну, кивнул Сергей и снова громко икнул.

В доме сразу стало неуютно, и Сергею казалось, что даже холоднее. Самсонов куда-то ушёл, Сергей остался один со своими подчинёнными. Он не знал, что ему сейчас предпринять: бежать в расположение взвода? Зачем? Да и может убить. Оставаться здесь? Но прямое попадание снаряда наверняка разворотит слабую крышу.

— Тут есть подвал, — сообщил Петушков, — можно спуститься.

Разведчик перебирал журналы на столе, информация насчёт подвала была адресована Сергею. Он понял это.

— А вы спускаетесь?

— Как когда, — ответил ему Бурцев, — и если начальство приказывает.

Икота у Сергея повторилась. Казалось, она превращается в постоянную. С паузой в минуту-две. Словно кто-то завёл в его теле икотный будильник и он регулярно напоминает о себе.

«Отчего это у меня?» — подумал Сергей, пытаясь подавить икоту судорожным глотанием слюны. Он выпил кружку воды, пожевал чёрствую корочку хлеба. Икота продолжалась.

Бурцев делал вид, что ничего не замечает.

«Неужели от страха?» — подумал Сергей, не решаясь признаться себе в этом, но уже догадываясь, что непроизвольная эта икота, с которой он, к стыду своему, не может справиться, пришла к нему от страха.

И чтобы не думать об этом, Сергей старался вслушиваться в то, о чём громко говорил Бурцев, а порою и кричал, чтобы голос не утонул в грохоте артналёта.

— Бомбёжку я больше уважаю, — разглагольствовал Бурцев. — Когда самолёты в небе — видишь, куда они летят и как бомбы капают. Если их относит в сторону, то нечего и волноваться. Теперь возьмём артобстрел. Ничего не видишь, что и откуда?! Бухнуло здесь, бухнуло там. А третий, может, летит к тебе?

— Вот именно. Я тоже испытываю это мучительное чувство ожидания. Каждую секунду может ударить. Я согласен с вами, старшина, — признался Сергей, прислушиваясь к звуку разрыва.

Как будто бы икотный будильник в желудке остановился.

— Прошло, — с облегчением сообщил он… но тут же снова громко икнул.

Петушков закрыл лицо газетой, но плечи, выдавая его, дрожали от смеха.

— Привычка свыше нам дана, товарищ младший лейтенант, — с серьёзно-невозмутимым лицом продолжал Бурцев. — Привычка — это главное. Я, повторяю, к бомбёжке быстрее привык. И потом есть такая песенка: «Не страшна нам бомбёжка любая».

— Бомбёжки я переношу лучше, — сообщил Сергей и снова не удержал предательскую икоту.

— Может, спустимся, — предложил Бурцев, — немец что-то разозлился.

— Да, спустимся, товарищи, — уступая всё нарастающему в нём чувству липкой тошноты, согласился Сергей, и, пока они втроём перебегали по двору к тёмной дыре подвала, он, уже не стесняясь подчинённых и проклиная своё тело, дал себе волю и, плюясь и икая и снова плюясь, шёл за Бурцевым, низко наклонив голову.

В подвале было сыро, пахло прелым навозом, ещё какой-то гадостью. Грохот снарядов доносился сюда уже слабее, только разрывы передавались подземными толчками, высыпая на шинель, на пилотку, на лицо опилочную труху с бревенчатого потолка.

Немцы стреляли методично, с перерывами, словно бы для отдыха, но, спохватившись, что разбили ещё не все дома на восточном берегу Одера, снова начинали молотить по нашей обороне.

Как хорошо, что в подвале было темно и Бурцев лишь изредка зажигал свой фонарь. Разведчики не видели лица Сергея, и слава богу!

«У командира дивизии не может быть сына труса!» Так сказал отец, и он, Сергей, с возмущением отверг саму мысль об этом.

«Неужели я трус? — думал он с болью в сердце. — Это было бы ужасным открытием. Разве это не зависит от человека, от его воли? Разве я могу быть трусом, если я не хочу этого? Привычка, — говорит Бурцев. У меня нет привычки. И эта проклятая икота! Но, может быть, я привыкну, я должен привыкнуть!»

Ещё несколько часов назад Сергей чувствовал себя отлично, в душе его пели фанфары, и казалось ему, он готов и способен на любой подвиг. А сейчас он сидел в подвале, подавленный своей слабостью и ошеломлённый случившимся, той неуправляемостью тела, которую он вдруг почувствовал в себе.

— Как вы себя чувствуете, товарищ младший лейтенант? — участливо спросил Бурцев. Может быть, он услышал, как Сергей что-то бормочет про себя.

— Лучше, — соврал Сергей. — В общем-то немного лучше, — уточнил он. — Спасибо!..

…Всё кончается рано или поздно, даже артиллерийские обстрелы. Когда разведчики вылезли из подвала и вошли в дом, Самсонов как ни в чём не бывало разговаривал с кем-то по телефону.

Сергея поразила тишина, воцарившаяся кругом, от тишины словно бы резало уши. Взрывная волна выбила стекло в окне, и Сергей ясно слышал чириканье немецких воробьёв, таких же серых, непоседливых и драчливых, как и их русские сородичи. Возможно, они обменивались впечатлениями об артналёте?

В воздухе ещё носилась гарь, как после потухшего пожара, но небо быстро очищалось, восточный ветер уносил дымное облако за Одер, как бы возвращая немецким артиллеристам смрадный запах горелого дерева, спёкшейся глины, раздробленного камня, запах разрушений.

Самсонов, наверно, заметил рыжие пятна глины на шинели Сергея, но глаза его не выдали этого огоньками насмешки. Сергей, всё равно смущённый и подавленный, остановился у косяка двери и не слушал, о чём Самсонов говорил по телефону.

— Слушай, Свиридов. Ты пойдёшь к своему взводу или пообедаем сначала? — спросил Самсонов.

— Мне не хочется есть, — сказал Сергей и не соврал. Тошнота постепенно проходила, но сердце всё ещё неприятно ныло, и волнение убило аппетит.

— Дело хозяйское. Ну бывай!