Чтение онлайн

— Ты что-то сегодня не в духе, Игорь Иванович, не с той ноги, что ли, встал? Тяжёлый участок — река. Я понимаю. Всё просматривается, разведчики, наверно, несут потери? — сказал Зубов с сочувствием к Окуневу, от которого, он знал, начальство требовало самой по-дробной разведки обороны противника на этом участке Одер-фронта.

— Участок сволочной — хуже не придумаешь! Недаром Гитлер именно здесь зубами держался за плацдарм на восточном берегу. И на западном фрицы влезли в землю: доты, дзоты! Артиллерии тут масса. Кажется, всё, что мог наскрести у себя Адольф, — все сюда. А этот паршивый немецкий городишко, размером с наш Елец или Сухиничи. Шведт! Кто о нём слышал раньше? Никто! Вот увидишь, Александр Петрович, как они будут за него держаться, всю землю вокруг перерыли, взорвали мосты, все эти дамбы, каналы! Ох, и прольётся здесь русская кровушка! А ты говоришь — письма, охи, вздохи, страдания мирного населения. Всё это беллетристика, понимаешь, — распалился Окунев и помахал кулаком в сторону Одера. — Ну ничего, фрицы! И под Шведтом будем вас бить, как шведов под Полтавой!

— Вот это ты сказал хорошо, а ругаешься зря, Игорь Иванович, если тебе трудно «языка» брать, давай поможем. У меня случай был такой: пленных немцев в немецкой форме по их доброй воле и желанию, но и с нашего разрешения, конечно, отправили через линию фронта, уж больно они хотели помочь нам, чтобы война скорее кончилась, и даже оружие им вернули и ордена, чтобы они прихватили там кого-нибудь из своих. Конечно, был риск, что не вернутся. Наш офицер проводил их до линии фронта. Даже ППШ там им свой отдал — не побоялся. Что же ты думаешь? Вернулись и притащили с собой «языка».

— Банки рассказываешь?

— Ну ног! развёл руками Зубов. — Хочешь, я тебе копию донесения покажу, надо только разыскать её.

— Ладно, на этот раз обойдёмся как-нибудь без вашей помощи! — сказал Окунев, кажется рассердившись. — Погостишь у нас ещё? спросил он через минуту.

Зубов сказал, что останется, а Венделя отправит в штаб, ему надо сегодня отпечатать новую листовку на немецком языке.

— Всё кричим, шумим! — покачал головой Окунев. — Вы им лозунги, они вам в ответ мины!

— Бывает! Но всё же слово западает в голову, остаётся, это точно, — возразил Зубов, впрочем не имея сейчас желания опровергать, к сожалению, не одному Окуневу свойственное представление об устной пропаганде как о некой причуде политработников…

…Вендель уехал, а Зубов рано утром пошёл к переднему краю. Он шёл быстро, что не мешало ему разглядывать местность, серую и невзрачную, в тех ещё блеклых, бурых, приглушённых красках, которыми ранняя весна решительно стирала с земли её былое зимнее великолепие.

Покатый восточный берег Одера в одном месте под острым углом выпирал в реку, образуя большой выступ, похожий на нос корабля. Отсюда открывался широкий обзор реки и левобережья. На выступе располагалось боевое охранение батальона. И разведчики оборудовали свой НП, замаскировав ветками и кустарником широко расставленные рога стереотрубы.

Вырытая в полный профиль траншея привела Зубова на позицию боевого охранения.

— Кто у вас рупорист? — спросил он у солдат.

— Из разведки младший лейтенант. Только он подальше отошёл, чтобы по его голосу ихний НП фрицы не обнаружили, — сказал Зубову сержант, командир охранения.

— А как противник?

— Да тихо пока. Не тревожит.

Зубов посмотрел на Одер, катящий свои мелкие грязно-серые волны, на серый барашек леса, выглядывающий на левом крутом берегу, на противоположную пойму, и ему показалось, что слышит, как булькает рыба в воде и где-то вблизи верещат какие-то птички.

— Вот, товарищи, запоминайте, когда ещё мы увидим с вами Одер. Вот так он выглядел в конце войны, — сказал Зубов сержанту. — А у вас тут на передке хорошо, даже поэтично, — добавил он.

— На войне, товарищ майор, самые хорошие места, как в кино, которые сзади, — ответил сержант. — Может, угостите папироской? Я вижу с длинным мундштуком — душистые, а?

— Пожалуйста, — раскрыл портсигар Зубов, но в это время услышал, как знакомый голос метрах в пятидесяти вправо от траншеи прокричал по-немецки: «Сдавайтесь!», и гулкое эхо пронеслось над Одером, достигнув немецких передовых траншей на дамбе, которые находились от выступа не далее двухсот метров.

Зубов прошёл на этот голос и увидел… Сергея Свиридова с рупором в руке.

— А, Серёжа, вот встреча, я рад, — сказал Зубов, — вот где окопались — самая западная точка восточного берега. Хорошо.

— Александр Петрович, — обрадовался Сергей, подбегая к Зубову, рупор мешал ему, и он бросил его на дно окопа. — Вы-то тут зачем?

— Послушать, как вы агитируете солдат противника. Правильно ли произносите слова, а то ведь бывает и так: мы кричим, а немцы нас не понимают.

— Ага, проверка, — помрачнел Сергей. — Вот видите, акыном определили. Кричи, понимаешь ли, в никуда!

— Как это в никуда?

— А что вы думаете, немцы слушают меня? Плевать им!

— Но вы же знаете немного немецкий и своих разведчиков можете научить кричать лозунги. Прокричите лозунг о сдаче в плен, — приказал Зубов.

Сергей с хмурым лицом поднёс ко рту рупор.

— «Seit gefangen!»

— Есть ошибки, — сказал Зубов. — Сейчас за Одером немало берлинцев, которые говорят на «берлинершпрахе». Вы слишком ученически произносите gefangen, берлинцы глотают окончание: жёстче, жёстче. Теперь попробуйте вот этот лозунг:

продиктовал он.

— «Плен — это не позор, позор быть в гитлеровской банде», — прозой перевёл Сергей это двустишье.

— Давайте!

Но едва Сергей прокричал этот лозунг, как с дамбы западного берега донёсся ответный возглас какого-то немецкого солдата, достаточно ясно различимый, а затем вопрос: сколько дают хлеба немецким солдатам в русском плену?

— Что это? — удивился Сергей.