Чтение онлайн

Лев Ильич отчего-то засмущался, заспешил, но проходя в дверь увидел, как мягко засветились глаза Кирилла Сергеича.

7

Они молча прошли двор и остановились в переулке. Здесь было совсем темно, хотя еще и не поздно, тихо, на бульваре прогрохотал, сверкнув огнями, трамвай. Лев Ильич обернулся в темный двор и увидел, как в первом этаже вспыхнуло зеленое окно: Маша с Верой там, подумал он. Они не успели толком ни попрощаться, ни договориться о следующей встрече. Да и совсем не так, он думал, сложится вечер: даже не поговорили. "Ночевать она, что ли, прямо сразу осталась?" - хоть спросил бы, взял пальто да пошел... Странно как, он ведь ничего и не знает про нее. "Завтра",- почему-то подумал он, завтра все и решится. А что решится? Он отмахнулся. Он и сам не знал, ч т о, но оно билось в нем, такое ясное было предчувствие о завтрашнем дне. Да, но ведь и сегодня еще как-то надо прожить, подумал он с тоской...

– Спасибо вам, Костя, за то, что привели меня, - сказал Федя. А Лев Ильич и забыл, что он не один. Федя был в легкой спортивной курточке, без фуражки совсем мальчишка.
– Замечательный человек, я не знал, что они такими бывают. Коли так, все серьезней, чем я думал.

– Литературный поп, - сказал Костя.
– Он вдобавок еще сочиняет. Я раз читал, не завидую, если вам подсунет.

– Странно как, - сказал Лев Ильич, они, меж тем, двинулись в сторону бульвара.
– Я вас второй день знаю, третий раз вижу и не перестаю удивляться кто вы такой? Совершенно противоположные вещи все время говорите, я вконец запутался.

– Вас что, мое социальное положение заботит?
– Костя был явно раздражен и даже не пытался сдерживаться, всегдашняя подчеркиваемая воспитанность слезла с него. "Да он пьяный?.." - подумал с удивлением Лев Ильич.

– Вы просто, как мне кажется, все время себе противоречите. В поезде одно, вчера ночью - мы с вами сидели - иначе, а тут, я уж совсем в тупик встал. Почему литературный?..
– он не договорил, не хотелось повторять слова Кости.

– "Кажется!" Ежели кажется - перекреститесь... Да потому, что эти грошевые рассуждения о теодицее, зады русского, так называемого, религиозного ренессанса - соловьевско-бердяевского - пора б уже и позабыть. А когда священник перед мальчиком с горящими глазами демонстрирует свою жалкую интеллигентскую эрудицию - смешно. Потому и говорю: литературный поп, - с удовольствием и со смаком повторил он.
– Пусть бы неофит какой, в книжке Христа обнаруживший, повторял эти умозрения, а то священник, которому положено существовать в святоотеческой традиции - самому покаяться, если он чистый человек, что участвует во всей этой лжи. Ежедневно людей совращает.

– Странно как, - повторил Лев Ильич, - я ведь его мальчиком вспомнил, а сейчас он на меня самое глубокое впечатление произвел - и чистый, верно вы говорите, человек, и такой добрый, то есть, внутренне добрый, и несомненно искренний.

– Профессиональные приемы. Да что там толковать, хотите поговорим как-нибудь всерьез, не здесь же, да мне и недосуг, дела, отрубил он резко. Определительность нужна, как Отцы любили говорить, определительность, а не розовая благостность.

– А я согласен со Львом Ильичем, - вступился Федя, молча шагавший чуть в стороне по мостовой.
– Мне так стыдно за то, что я наговорил сначала, ничего-то не зная про церковь: сегодня, вчера, завтра - а я и не был там никогда, так зашел однажды, ничего не понял. А там вон какие люди служат.

– Какие - вон такие?
– со злостью спросил Костя. Лев Ильич ему все больше поражался.
– Начитанные и блинами с брусникой потчуют, квас медовый выдумывают? Так это бессловесная Дуся... А она ему ничего сегодня врезала, я и не ожидал от нее такой прыти!..
– он злорадно засмеялся.

– Она пошутила, - сказал Лев Ильич, - чтоб вашу же неловкость сгладить, чтоб разговор был за столом.

– Вот я и говорю: им бы сгладить, смазать, да блины рыжиками закусывать.

– А будто вы блинов не ели!
– засмеялся Федя.
– Хоть вы мне и врезали, а заметил - небось за ушами трещало!..

Костя резко остановился, повернулся к Феде, хотел что-то сказать, но сдержался, махнул рукой и пошел прочь. Они как раз вышли к бульвару, постояли, посмотрели ему вслед и пошли себе.

– Странный какой человек, - продолжал свое Лев Ильич.
– Я, правда, все ему удивляюсь, второй уж день.

– Замечательный человек, - горячо сказал Федя.
– Я его тоже не очень давно знаю. Он раньше был серьезным ученым - физиком, но потом все бросил. Теперь нигде не работает, не знаю, на что живет - у него денег никогда нет. Один живет. Я был у него - комната маленькая, пустая, иконы только хорошие и книги есть. Он пишет, богослов замечательный, я, правда, мало что понимаю. Но говорит - заслушаешься. Он особенный человек, я думаю. А на меня злится, что я его вроде не признаю, хотя я и признаю, говорю ж вам. Он почему-то и на этого злится... на отца Кирилла. А я его давно просил познакомить меня со священником - интересно. Я, правда, думал, они все, ну не жулики, а - сами по себе, а церковь - сама по себе. Вот и Костя утверждает, что церковь у нас вся давно продалась властям. Ну не то чтоб продалась, говорит, хотя и продалась фактически, но это, мол, второе, первое, что она права не имеет.

– Как не имеет?
– удивился Лев Ильич.
– На что, то есть, не имеет?

– Ну я его не совсем понял, речь о благодати. Церковь, вроде, монопольно ею владеет, а она дается по делам и по свободному Божьему волеизъявлению, а не за церковные знания... Да вот у них с отцом Кириллом была перепалка - слышали?

– У кого ж, по его, на нее право?
– спросил Лев Ильич.

– Тут и вся загвоздка, - усмехнулся Федя, - мне потому с ним трудно стало, хотя и интересно, и человек он добрый, не жадный, ну, на свои познания. Много мне чего рассказывал. Я когда с ним встретился, дурак дураком был, собирался в революцию кинуться: письма, протесты, книги распространять, распечатывать. А он меня убедил, что невысокого полета та революция.

– Что ж, по-вашему, совсем нет смысла в этих протестах и книгах?
– Лев Ильич вспомнил вчерашнего Митю и опять затосковал.

– Смысл то есть, видимо, да не тот, какой нужен. Может, я, правда, не с теми людьми сталкивался, а только они похожи на наших же комсомольцев, из начальства которые, ну в институте, я в педагогическом учусь, на литературном. Те же у них идеи - только наши за советскую власть, а эти - против.

– Разница есть все-таки, - сказал Лев Ильич.

– Есть, конечно. Я раньше так и думал. А теперь понимаю - разница внешняя. Сегодня эти до власти дорвались, а завтра - те хотят.

– Не знаю, правда, о чем вы говорите...
– сказал Лев Ильич, а сам подумал: чего я спорю с ним, он же прав, особенно если знаком с тем вчерашним Митей? Но они против беззакония, возможности повторения того, что было двадцать лет назад, да и сегодня еще сколько угодно.

– Вот Костя мне и разъяснил, как такое, всего лишь социальное движение немедленно вырождается в бесовщину, а затем в то, что мы сегодня и имеем. Это в конечном счете, ну, а пока - героизм, жертвенность - романтика. А вот что с ними будет, когда они за свой героизм уже не в лагерь, а деньги начнут получать, в кресло усядутся, портфели разберут!

– Убедительно, - сказал Лев Ильич, - хотя и смело, далека еще все-таки эта эволюция. А других вы не встречали?

– Встречал. Я знаю одного удивительного человека - не верующий, между прочим. Если б такие люди еще были... Правда, Костя и против него чего-то имеет, все равно, говорит, хоть он и чистый, мол, человек, и самоотверженный, и все для других, а раз не верит в нашего Спасителя - гореть ему вечно и никогда не сгореть. Вот и отец Кирилл насчет этого не дал вразумительного ответа - что с ним будет? А человек потрясающий - хотите познакомлю?