Чтение онлайн

– А вы не боитесь, мы в первый раз видимся, меня не знаете, а так откровенничаете и еще про других?..

– Это вы прав... не подумал. Спасибо, вы мне правильно вмазали, - сказал он просто, посмотрев на Льва Ильича.
– Но коль про нас Промысел есть - чего бояться? А с ним, я его спрошу, если он захочет, я правда вас познакомлю. Да и Костя говорит...

– Да, - вспомнил Лев Ильич, - так что ж с Костей, в чем та загвоздка, как вы выразились? У кого право на благодать, если не у Церкви?

– А... да, верно, отвлекся. У него право...

– Как у него?

– Да так, - невесело подтвердил Федя.
– Он человек избранный. Богом избранный. Апостол.

– Ну да?
– оторопел Лев Ильич, даже остановился.

– Так получается, - уныло продолжал Федя.
– У него встречи были, и сейчас бывают - ну, понимаете? И ему сказано. А никто из его приятелей не верит, он потому и огорчается. И отец Кирилл тоже. Все разговор переводит.

– Так что, он сам вам и сказал про эти... встречи?

– А кто ж? Мы много про это говорили. Я, конечно, верю ему, если человеку не верить, то и диалога с ним не получится - это Костя мне объяснил.

– Ну а дальше что?

– Вот то-то что и не знаю про дальше. Конечно, интересно, потрясающе, все на свете переворачивается, и человек он удивительный, знает столько... Но... понимаете, я иногда сомневаюсь, может, он сумасшедший?
– Федя на Льва Ильича смотрел с искренним недоумением.
– Хотя и грех так думать, а он меня все пытает - веришь, мол, нет? А зачем ему это так уж важно, коль он взаправду этот... встречи имеет?

– Да...
– вздохнул Лев Ильич, - тяжелая история... Давайте, верно, повидаемся? Позвоните мне... Запишите лучше рабочий телефон, - почему-то передумал он давать домашний, - так меня верней найдете, передайте, если что... Как-нибудь вместе к Кириллу Сергеичу сходим. Не возражаете?

– С удовольствием. Я вас о том же хотел просить, а то мне одному неловко, а с Костей... вон, видите как...

Они пожали друг другу руки и расстались.

Лев Ильич заторопился: было поздно, он, когда уходил из дому, и забыл, что придется ведь возвращаться, а теперь опять ночью. Лучше совсем было не приходить. "А куда ж деваться?" - подумал он. Да и нехорошо получилось бы, трусливо, ничего не сказав, не выяснив... Вот, еще выяснять, только этого недоставало. Многовато было сегодня для него, хотелось посидеть в тишине, разобраться, но где его найти сейчас, тихого места для себя... Да и с Верой оборвалось на полслове...

Он опять, как вчера, неожиданно для себя обнаружил, что стоит возле дома: "Ноги сами знают, куда мне надо", - невесело усмехнулся он и начал подниматься.

Ему открыла Наденька, бросилась на шею, сразу в слезы. Нехорошо с девочкой, подумал Лев Ильич, а он все про себя, нянчится со своими переживаниями.

– Мама провожала их утром, пока мы с тобой спали! Если бы я знала...

Он тихонько поцеловал ее в волосы, разделся и со страхом услышал гул голосов из большой комнаты.

– Кто у нас?

– Да много там.

– Пьют, что ли?

– Чай пьют, спорят все...

Люба вышла в коридор в черном своем глухом свитере, старой юбке, немодной, бледная, посмотрела на него внимательно, от него ждала первого шага. Лев Ильич молчал.

– Пришел все-таки...
– сказала она. И не дождавшись ответа, пересилила себя.
– Я думала, ты не придешь, потому они опять у нас - вроде тебя нет, а комната пустует...

Лев Ильич открыл дверь в большую комнату. Там, и верно, было полно народу. Вчерашний Митя по-домашнему сидел на тахте, в уголке, у стола. Что-то в нем остановило Льва Ильича: "Вот оно!" - развеселился он. На Мите его бархатная куртка, он ее дома всегда переодевал - тепло и уютно. В кресле устроился Иван, Вадик Козицкий - давний, еще по университету, приятель Льва Ильича, веселые фельетоны сочинял: небольшого роста, юркий такой, черноглазый, славный человек, прямодушный, Лев Ильич его за это и любил - говорил всегда, что думает, особенно не стеснялся. Посреди комнаты Феликс Борин - модный одно время литературный критик, обличитель и гроза романистов - лохматый, в толстых роговых очках, с длинным унылым носом над узкими синими губами. Он никогда никого не хвалил, писал остро, безжалостно и по сути демагогично, но, как принято говорить, с подтекстом. Последнее время его почти и не печатали, но нет-нет где-то он пробивался, - и еще одной могилой больше становилось на литературном погосте. На тахте, у самой стены, лежала Кира в Любином стеганом халате, дым пускала в потолок. "Во, поселяемость какая!" - обозлился Лев Ильич. И тут его в жар бросило - за дверью, у книжной полки, поместился еще один человек. Лев Ильич не увидел его сразу, как вошел, а только обернувшись: в алом свитере под шею, американские джинсы, ботинки на толстой подметке выставил вперед, русые волосы, зачесанные небрежно, открывали красивый лоб, глаза его только Льву Ильичу никогда не нравились, он в них и смотреть не мог - наглая, спокойная самоуверенность глядела из них. Он почему-то совсем забыл про его существование, а ведь все это время тот находился здесь, в этом же городе - Коля Лепендин, Верин муж!..

– Наконец-то!
– крикнул Феликс Борин.
– Мы им сейчас покажем, а то, понимаешь, никаких нравственных устоев. Им бы все сломать, а во имя чего? да и мусор, обломки небось не захотят подбирать, илотов станут нанимать, чтоб в антисанитарии не погибнуть...

Лев Ильич взял стул и подсел поближе к тахте. Возле нее стоял журнальный столик, застланный газетой, на нем на тарелках крупными ломтями нарезана колбаса, ветчина, сыр, две открытые консервные банки, большой заварной чайник. Каким-то здесь нежилым духом пахнуло на Льва Ильича. "Где здесь-то?" Это ж твой дом, сам строил. Столик этот дурацкий - из журнала, наклоняешься над ним в три погибели, у кого-то перекупил... "Скатерти у нас, что ли, нет?" И колбаса, как в забегаловке... Ну еще бы, сам себя окоротил Лев Ильич, кабы блинов не налопался, и в голову бы не влетело...

– Поешь, - сказала Люба, устраиваясь напротив него, на тахте, - наверно, голодный?

– А действительно, во имя чего?
– повторил Лев Ильич риторический вопрос Феликса Борина. Ему сразу ото всего от этого тоскливо стало, сколько уж про это говорено - вопросы, вопросы, хоть бы раз кто ответил...
– Во имя чего ломать?

– Вот, вот, - обрадовался Феликс.
– Я их целый вечер выспрашиваю - все финтят и отмахиваются - до основания, мол, а там поглядим.

– Ну а ты сам-то, что про это думаешь?

– Я?..
– сбился Феликс.
– Я полагаю, здесь спешить не следует. Насочиняли рецептов и дозы распределили - кому по сколько капель, а явился смельчак, все рецепты - в печку и всем одно лекарство - клистир. Вот и бегаем по сю пору в лопухи, облегчаемся.

– Разоблачился наш Цицерон, - сказал Вадик Козицкий, - ловко ты его, Лев Ильич, осадил, чтоб не бахвалился.

– Пожалуйста. Вам все положительную программу нужно?
– обозлился вдруг Феликс.
– Подустали правдой питаться, крутенько для желудка...

– Что уж ты все насчет желудка, - веселился Вадик, - неудобно под ветчину!

– Ничего, слопаешь... И совсем я себе не противоречу. Одно дело, когда разоблачают ради разоблачения, так сказать, для улучшения обмена...

– Я говорю, он на этом заклинился!
– хохотал Вадик.

– А ты дождешься, что тебе, и правда, клизму поставят - шут гороховый, злился Феликс.
– Меня не собьешь... То одно. А другое, когда, пусть это ж, но совершается во имя справедливости.

– Вот-вот, - поддержал Лев Ильич, - давай насчет справедливости.