Овердрайв
Шрифт:
Жалюзи, встревоженные бризом, разрезали единственный солнечный луч, который сумел пробиться навстречу жестокости, застывшей перед личиком Миллисент.
Девочка доверчиво смотрела на Эллиота, пытаясь понять, что ищут его глаза.
Самые несчастные на свете голубые глаза.
Радиоприемник распылял чьим-то тенором историю трагической любви, а за стеной трое молодых людей трахали очередную подружку, накачанную рогипнолом.
— Почему они это делают, Эллиот?
Телевизор мелькал радужными пейзажами калифорнийских берегов, поглощая своим шипением тяжелые хлопки из соседней квартиры.
— Нужно поправить кабель, Эллиот.
И только музыкальная шкатулка, подаренная Милли отцом на четырнадцатый день рождения, вот уже полгода ожидала очереди заговорить с раскаленным десятками децибел воздухом.
Девочке не нравилось, что всё в этом мире шумит, громыхает, будто в последний раз.
Люди говорят друг с другом, чтобы не чувствовать себя одинокими.
Они скандалят, когда понимают, что лимит внимания исчерпан. Но раз за разом прибавляют громкости к очередному гневному раздору, которым обращают взоры любопытных зевак на себя.
— Зачем тебе нож, Эллиот?
Им всем нужны зрители, вольные слушатели, которым они подарят новое представление. И чем громче звук, тем больше глаз.
Самых пытливых на свете глаз.
Улыбка Миллисент отражением скользнула по стальному клинку.
Стоп. Перемотка.
Два дня назад Лисбет была одинока
Город ангелов с маниакальным постоянством превращает своих девственниц в шлюх, готовых обменять достоинство на субтильный шанс проснуться богатыми и знаменитыми. Призрачное величие вымощенных бриллиантами дорог бьет точно в разорванные влагалища бездетных Кассиопей, приносимых в жертву ненасытным западным берегам. Мессалины больше не ищут простого удовлетворения, научившись мириться со своей зависимостью. Они поняли, что их сексуальный голод чего-то стоит. Их правильные формы, миндалевидные глаза, влажные рты щедро оценены и выставлены на продажу. Важные сеньоры в пенсне поднимают таблички с номерами счетов и получают свою мотивацию.
Честный бартер.
Социальная жизнь вместо сухого некролога.
— Снимай джинсы.
Привычный разрастающийся стыд воспылал румянцем на уставшем лице.
— Засунь член между ног. Сделай это для меня, Элли.
И он прячет мошонку в трясущихся бёдрах, всё больше походя на Спящую Венеру Джорджоне. Теперь он — сучка Лисбет, любимая плюшевая забава начальницы, которой по вкусу его страдания.
— Посмотри на себя. Ты жалок.
Через несколько минут Эллиот покинет ее пантеон, так и не посмев возразить. Он найдет оправдание каждой секунде, проведенной в кабинете Лисбет. В отличие от людей, лелеющих уважение к себе, он знает: терпение выгодно. И в конечном итоге — за всё платят шлюхи.
— Улыбнись.
Вспышка фотоаппарата, озарив на секунду мрачное помещение, ослепила Эллиота.
Всё неловкое очарование момента отраженным светом упало на матрицу, отдав команду процессору двоичным безумием запечатлеть растление воли в памяти флэш-карты. Лисбет нравится мастурбировать. Она любит контролировать свой оргазм, меняя силу надавливания на клитор, массируя грудь свободной рукой и пощипывая себя за сосок, когда с экрана монитора на нее смотрят эти глаза.
Самые несчастные на свете голубые глаза.
— Свободен.
Периодичность таких фотосессий зависит от настроения начальницы. От того, насколько быстро ей надоедает воссоздавать ту или иную фантазию, в которой Элли имеет ее при свете одной лишь луны, или силой овладевает беспомощной Лисбет в Большом Каньоне.
А пока:
«Здравствуйте, служба технической поддержки. Оператор — Эллиот Обри».
«Здравствуйте, моя начальница — тупая сука, ее муж — импотент, а я — ее боттом».
«Здравствуйте, служба технической поддержки. На линии — Эллиот Обри».
— Здравствуйте, у вас очень красивое имя.
Элли не привык к тому, что ему делают комплименты. Он знал, что не заслуживает их. Но этой девочке удалось на мгновение выдернуть его из клетки воспоминаний о сдавленной мошонке.
— Чем могу вам помочь?
— Мой папа купил телевизор, но вместо звука раздается только шипение.
— Скорее всего…
Он замолчал.
— Я буду у вас в течение часа. Назовите свой адрес.
Смена обстановки, фальшивый, пропитанный смущением диалог, тяжелый дождь, зарядивший еще в прошлую пятницу, что угодно. Только выбраться из этой коробки, в которой пахнет одинокой вагиной Лисбет.
— Спасибо, Эллиот Обри.
Фигурные отвертки, скальпель, осциллограф.
Мультиметр, припой, изолента и нож.
Все должно лежать на своих местах.
Эллиот живет у приятеля-наркомана, покупает новые фланелевые рубашки на распродажах, чтобы не стирать старые, принимает душ не чаще двух раз в неделю. Но его портфель с инструментом — другая, невообразимая вселенная больного педантизма, которым он гордится.
Элли смотрит на людей, спрятавших лица под куполами разноцветных зонтов, и гадает: «Что у них в сумках?»
Тишайший хаос.
Стоп. Вперед.
Покинутая Миллисент за час до занавеса
Милли надеялась, что когда-нибудь она сможет закрыть глаза и представить листок бумаги таким, каким его создали. Ровным. Без единого излома.
Первый урок в отцовском доме: мятая бумага никогда не станет идеальной.
Урок номер два: ты никогда не будешь свободна, ведь даже сердце в грудной клетке.
Пара фраз. Фобос и Деймос. Пожизненные спутники раскаленного восприятия девочки.