Чтение онлайн

Он вырвал из середины школьной тетради двойной лист и, намазав обувной ваксой подошву своего кирзача, оставил на разлинованной бумаге смачный рельефный след, под которым округлым каллиграфическим почерком написал:

КОГДА Б НЕ ЭТОТ СЛЕД СОЛДАТА,

ТЕБЯ Б ЕБЛИ СОЛДАТЫ НАТО.

Потом запечатал все это в конверт и послал по Галиному адресу…

Интересно, ему тогда полегчало?

— Ты его по репе, а он тебя чем?

— Да херня это все. О стекляшки порезался. На кухне бутылку разбили, а он меня на пол спиной завалил. Юшки много вытекло, но порезы неглубокие. Лепила сказал — жить буду.

Миша помог ему надеть куртку и вывел из процедурной к переминающимся с ноги на ногу недовольным ментам.

— Сами с ним разбирайтесь. Он у вас ходячий — так что в добрый путь.

К ним тут же подошла растрепанная женщина, и после бурных, но непродолжительных объяснений они всей гурьбой направились к боковому входу, где очередная прибывшая бригада скорой помощи оформляла очередного пациента.

— Знаю я ее, — вздохнула тетя Сима, — она в школе, где мой сын учился, в начальных классах преподавала. Молоденькая такая была, но — строгая, исполнительная. А теперь? Вот что водка с людьми-то делает. Да и хахаль у нее… рецидивист какой-то. Одно слово: хуйдевкинелю!

Это было любимое присловье тети Симы, постоянно всплывавшее то тут, то там в мутном потоке ее саркастических комментариев и замечаний.

«Да, странный симбиоз» — подумал Миша и вернулся к своим не покидавшим его в последнее время мрачным мыслям.

Решение бросить писать было принято им после творческого вечера, где читали свои стихи так называемые в узких литературных кругах «восьмидерасты» — поколение литераторов, громко заявивших о себе в 80-х годах прошлого века. Знал эту пишущую братию Миша, прямо скажем, плохо, так как печатали их мало, «в телевизоре» они, в отличие от поколения «шестидесяхнутых», почти не появлялись, а большие аудитории и зрительные залы для выступлений перед «широкими читательскими массами» им тогда, как правило, не предоставляли: молодые исчо — перетопчутся.

— Он взял ее через пожарный кран

И через рот посыпался гербарий

Аквариум нутра мерцал и падал в крен

Его рвало обеими ногами

Мело-мело весь уик-энд в Иране

Он взял ее

на весь вагон

Он ел ее органику и нефть

забила бронхи узкие от гона

Он мякоть лопал и хлестал из лона

и в горле у него горела медь

Мело-мело весь месяц из тумана

Он закурил

решив передохнуть

Стих этот назывался, кажется, «секс-пятиминутка», и читала его, как ни странно, молодая, слегка взволнованная девушка, не обращавшая никакого внимания на отсутствующую — как выяснилось впоследствии — в тексте пунктуацию.

— Потом он взял ее через стекло

через систему линз и конденсатор

как поплавок зашелся дрожью сытой

свое гребло

когда он вынимал свое сверло

Мело-мело

Мело

Потом отполз и хрипло крикнул ФАС

И стал смотреть что делают другие

Потом он вспомнил кадр из «Ностальгии»

и снова взял ее уже через дефис

Мело-мело с отвертки на карниз

на брудершафт Как пьяного раба

завертывают на ночь в волчью шкуру

Он долго ковырялся с арматурой

Мело-мело

Он взял ее в гробу

У Миши перехватило дыхание. Такой насыщенный, инкрустированный причудливыми рифмами и охваченный умопомрачительными, переходящими

из строки

в строку

блистательными метафорами текст, небрежно и нарочито закапанный свечным воском пастернаковских, занесенных далекими февральскими метелями, аллюзий — ТАКОЙ ТЕКСТ! — окончательно и бесповоротно, еще где-то с середины, еще не будучи прочитан до конца, — поверг Мишу Тюлина в глубочайшее уныние и вызвал не проходящую уже больше месяца тяжелейшую творческую депрессию.

— И как простой искусствоиспытатель

он прижимал к желудку костный мозг

превозмогая пафос и кишечный смог

он взял ее уже почти без роз

почти без гордости без позы в полный рост

через анабиоз

и выпрямитель

И скрючившись от мерзости от нежности и мата

он вынул душу взяв ее как мог

через Урал Потом закрыл ворота

и трясся до утра от холода и пота

не попадая в дедовский замок

Мело-мело От пасхи до салюта

Шел мокрый снег Стонали бурлаки

И был невыносимо генитален гениален

его

кадык

переходящий в

голень

как пеликан с реакцией Пирке

не уместившийся в футляры готовален

Мело-мело Он вышел из пике

Шел мокрый снег Колдобило Смеркалось

Поднялся ветер Харкнули пруды

В печной трубе раскручивался дым

насвистывая оперу Дон Фаллос

Мело-мело Он вышел из воды

сухим Как Щорс

И взял ее еще раз

Здесь было осмыслено и совмещено все, что он пытался — но так и не сумел — выразить в своих последних стихах. Все, что он мучительно искал, собирал по крупицам и накапливал в смутных, еще не оформившихся в четкие поэтические строки, образах.

Все, буквально все, что он считал исключительно своим выстраданным, найденным и принадлежащим только ему — и ни кому другому! — уже нашла и мастерски воплотила в своих виртуозных,

тщательно продуманных и

практически не имеющих себе равных виршах

это маленькая,

грациозная дама,

стоящая сейчас перед ним на сцене, и готовая после коротких

одобрительных аплодисментов

приступить к чтению

своего нового

совершенно бесподобного

стиха.

— Миша! Михххуууи-и-и-и-л! Ты чего задумался? Пойдем спирту вмажем, а то медсестры без нас всю суточную норму выжрут. Как говорится — в кругу друзей таблом не щелкай.

Тетя Сима по-приятельски обняла Мишу за плечи и повела в ординаторскую.