Чтение онлайн

– Ну, пока, Пиль... Голый, ты как пойдешь? А мы побежим к кирпичному заводу - там тепло. Но тебе не дойти.

Ушли. Это был закон жизни на этой земле. И Володя не обиделся на них. Он поступил бы так же. Он теперь хорошо знал, что такое жестокость и бесчеловечность. И знал, что их можно уничтожить только насилием. Два года он провел в колонии для малолетних преступников, где не было легендарного дяди Макаренко, а каты и бандиты, - они засекали ребят насмерть. Заставля-ли их шпионить и наушничать, морили голодом. И так складывались главы его личной педагоги-ческой поэмы, что он даже усомнился, было ли вообще всё то, что описал Макаренко, - ведь он замечательный писатель, ему и сочинить недолго всё это. За годы скитаний Володе Антонову пришлось побывать во многих лагерях, встретить сотни ребят, - большинство так же, как Володя, не раз бежали из колоний. Почему бежали? От кого убегали? От бесчеловечности, жестокости. От Макаренко не убежишь. Но где он? Говорят, есть страна Эльдорадо... или Муравия... но никто её не видел, кроме сочинителей.

И вот он вырос.

В университете он нашел наконец настоящих людей. Мечтал. Думал. Колебался. Верил в будущее. Решил отдать этому будущему все силы; отказался от житейских благ, любви, всего смягчающего; готовился к борьбе.

В это время Николай Васильевич Морёный был для него всем. Отцом, учителем, другом. А Толя Жуков - братом младшим, легко ранимым, нуждающимся в защите.

Вот так они жили.

Но Сатана от них не отходил ни на шаг.

5

Я ЛЮБЛЮ ЖИЗНЬ, НО МЕНЯ ЛЮБИТ СМЕРТЬ

Должно быть, так суждено! Жалеть меня нечего! Что они ненавидят правду - худо. Что не понимают ее прелести - досадно. Что им так дороги чад, мишура и всякое бесчинство - отвратительно.

Нет, не стану примиряться! Они меня не терпят - отлично, я их тоже не выношу.

ТОМАС МАНН

Мула манит вперед звон бубенчиков, - кто-то в мире сказал это, - какая удивительная правда! И я, ищущий правду в пустыне, преследуемый дикими зверьми, не устаю, не теряю сил и надежд, потому что меня, как ангельски терпеливого мула, манит неустанно вперед звон бубенчиков - это Правда шагает по земле. Вот-вот догоню ее, увижу... И вдруг затихает звон бубенчиков, уже еле слышен, но слышен - слышу его всеми фибрами души и только одного опасаюсь - рассказал ли я о восхождении на Голгофу так, чтобы люди воочию увидели Человека, несущего свой крест.

Но я знаю, что люди мне поверят и увидят двух страстотерпцев, Толю Жукова и Володю Антонова, сидящих на Воробьевых горах, - почему-то захотелось назвать их этим старым именем, вспомнил дорогих сердцу моему Герцена и Огарева, - вокруг пестро раскрашенный день листопада, и солнце изо всех сил старается разогреть их остывающие сердца, - учитель сидит в сумасшедшем доме, палачи на него надели смирительную рубашку.

– Не могу больше, - сказал Толя Жуков, - загнали меня совсем эти собаки. Комсомол называется! Да это же самый настоящий полицейский застенок!

– Наконец-то дошло до тебя, - огрызнулся Володя Антонов. Злыми, покрасневшими от бессонницы глазами смотрел он на буйный пир листопада.

– Как же тогда жить?
– встрепенулся Толя и сжал кулаки, словно хотел броситься на невидимого врага.

– Как? Если бы я знал! Однако я уверен, что жить надо, - не сдаваться же на милость рабовладельцам коммунистической империи. Николай Васильевич всегда это говорил.

– Но если так будет бесконечно! Так! Становится все хуже и хуже. Помнишь, Николай Васильевич сказал, что на июньском идеологическом пленуме партия объявила войну всей мыслящей интеллигенции, не казенной, конечно, а тем, которые не заложили свою душу в коммунистическом ломбарде. Какая у нас, молодежи, перспектива? Да никакой. Вот мы окончим университет, - о подлинной научной работе не может быть и речи, - мы же никогда не согласимся фальсифицировать историю. Значит, остается одно - поступить преподавателем в школу и преподавать заведомую казенную чушь ребятам, которые, к счастью, тебя слушать не будут, на перемене прочтут заданный урок, чтобы получить приличную отметку, а на другой день забудут то, что учили.

– Но ты забыл - мы молодые, обязаны дожить до коммунизма, саркастически усмехнулся Антонов.

– Вот именно - обязаны. А что такое коммунизм? Это апофеоз нищеты, гибель личности, однокомнатная квартира с низкими потолками, полуванной-полуклозетом - одним словом, малогабаритное существование с манной кашей, кроватью-диваном-шкафом-столом-этажеркой в одном агрегате, я уже видел такое чудо коммунистического быта в мебельном магазине. Даже не выпьешь с горя. Не положено по этикету.

– Эх, мне бы сейчас марафет понюхать. Ты нюхал когда-нибудь?

– Это что - кокаин?

– Да, сильная штука, всякое дерьмо окрашивает в розовый цвет.

– Нет, Володя, это не выход.

– Ну ладно. Так и будем жить?

– А что делать?

– Вечно это "что делать"? Не спрашивать - а делать!
– крикнул Володя.

– Зачем кричишь?
– удивился Толя.
– И на кого?

– Ладно, я пошел, - сказал Володя, вскочил и размашистым шагом, не простившись, ушел.

Толя еще долго лежал на траве. Смотрел в небо, где догорал закат. Как прекрасен мир! И как загадили его. Почему так получается, что все прекрасные идеи в процессе осуществления искажаются до неузнаваемости, - и в результате вместо социализма получается отвратительная тирания?

Страшная мысль пришла ему в голову:

– Да существует ли в мире прогресс? Ведь с точки зрения морали, гуманизма, первобытное общество без государства, судов, тюрем, полицейских стояло намного выше нынешнего. Это признает даже Энгельс. К чему же привели поиски лучшего образа жизни за столько тысячелетий? Почему люди могли жить согласно, красиво, без миллионов полицейских? И этим чудесным хором дирижировал один старик, у которого не было ни оружия, ни охраны - и все его слушали беспрекословно, уважали, почитали. А ныне вождей охраняет целая армия полицейских от народ-ной любви. В чем же дело? Должно быть, человечество выродилось. И самые худшие выродки из толпы пролезают в вожди. Власть - вот страшный яд. Жажда власти, разгула, разбоя, характерная для голытьбы... А справедливость - это то, что им нравится. Сталин классический тип такого хамского тирана. И то, что партия пошла за ним, молча приняла его злодеяния и помогала ему, показывает, что партия не лучше его. Ханжеские рацеи Хрущева никого не введут в заблуждение.

Что же дальше?

Ночь.

Хороводы звезд кружатся по черному небу, неслышно аккомпанирует оркестр, и Толя старается уловить гармонию, но не может.

Дома его встречает бабушка - она тоже вся серебристая, словно в ее волосах запутались звезды, и в глазах - тоже. Безмолвно и пугливо глядит она на Толю, хочет что-то сказать и не может, только часто осеняет его крестными знаменьями.

* * *

Толя долго и мучительно старался потом вспомнить дальнейший ход событий этой ночи, так изменивший его судьбу. Что же это было - поворот судьбы, акт сознательной воли или временное умопомрачение, случайность.

Войдя в свою комнату, Толя долго читал повесть из "Тысячи и одной ночи". Среди удивитель-ных книг, созданных добрым гением человечества, сказки Шахразады казались ему едва ли не самыми чарующими. Но была ли когда-нибудь такая жизнь на земле? Может быть, это просто изящная выдумка арабских всадников, - ведь у них лучшие кони в мире, - и кто знает, куда эти волшебные кони, неутомимые и быстрые, как птицы, уносили их фантазию, всегда раскаленную знойным дыханием южных пустынь, самумами и сирокко; да ведь и воображение их рождалось веками среди миражей африканских горизонтов, их огненные взоры видели дальше и глубже, чем наши светлые глаза среди затуманенных далей и лилового марева тающих северных горизонтов.