Пасть
Шрифт:
Он рубанул ребром ладони по запястью протянутой, пытающейся схватить руки — уже всерьез, уже в полную силу, уже на грани калечащих приемов, — и отпрыгнул на два метра назад, вырвавшись из окружения.
Все, эффект неожиданности исчерпан. Троица, хоть и потрепанная, сгрудилась плотнее, не зная, что ждать от драчливого здоровяка с каменным лицом, — и не догадываясь, что против них человек с одной рукой, пронзаемый болью от любых резких движений.
Достанут ножи — придется калечить, решил Граев, сознавая, что и без ножей шансов мало.
Но то были не волки — шакалы, не привыкшие к отпору. Отступив на несколько шагов (вожак волочил ногу), они поливали Граева отборным матом и предрекали, что дальнейшая его жизнь в Александровской будет недолгой и закончится мучительно.
Он набычился, опустил плечи и медленно двинулся на них — поворачиваться спиной даже к шакалам чревато. Шакалы отступили позорной трусцой, продолжая сыпать ругательствами.
Надо бы выправить разрешение на какую-никакую пушку, подумал Граев. А то замочат такие маргиналы — обидно будет.
Глава XV
К убийце Колыванова он шагал следующим утром — уже в обычном облике, имидж бомжеватого выпивохи отыграл свою роль.
Впервые Граев шел на убийцу — и не знал, что с ним делать. Раньше все было проще — схватить, не дать зацепить себя, при удаче — вырвать признание, пользуясь первыми секундами ошеломления. А теперь…
Втягивать в дело суд и прокуратуру нельзя, это понятно. В лучшем случае возникнет юридический казус — многолетняя кормушка для адвокатов, а по участникам дела прокатится тем временем волна якобы случайных смертей.
В конце концов, он не на службе, нанимала его Катя, и только ей Граев обязан отчетом. Но вот убедить ее — проблема. Граев и сам лишь позавчера полностью, на все сто процентов, убедился, что безумная версия его и Марина — единственно правильная, что нет никакого иного объяснения, никакого удивительного сцепления маловероятных событий, способных быть причиной всего произошедшего.
Последнее, заключительное доказательство Граев вычислил как астрономы Плутон — чисто умозрительно. А потом нашел его в расчетной точке. На заросшей пустоши, где неделю назад…
…На заросшую пустошь, где неделю назад лежал освещенный фонарями труп, Граев пришел не как следователь — вдумчиво изучал местность глазами охотника, которому надо убить затаившегося где-то здесь крупного и неимоверно опасного зверя. Искал то, что охотники называют лазами (места, наиболее удобные для выхода из чащи крупного хищника), — и определял самые подходящие для стрельбы точки.
И нашел — около третьего лаза небольшой вытоптанный пятачок, ветви на прикрывающем позицию густом кусте аккуратно срезаны, открывая удобную амбразуру. Неизвестный стрелок рисковал — стрелял вдогонку, пропустив тварь, выбрав момент, когда сердце наиболее открыто. Стрелял с крайне опасной (для себя) дистанции — три или четыре метра. И все равно не смог убить наповал.
Раненый зверь (Колывановым назвать его язык не поворачивался) уходил напролом, быстро, через густую растительность — и ушел далеко, петляющий по пустоши след тянулся почти два километра. Происходи все в июне, когда бурлящая соками трава тут же выпрямляется, скрывая все отпечатки, Граев едва бы смог пройти по следу, окропленному кое-где буроватыми пятнами, — не Дерсу Узала, хоть и любил охоту. Но сейчас, в преддверии осени, смятые и сломанные стебли хранили след и спустя неделю — дважды Граев терял его и находил снова. Пятен свернувшейся крови на пути твари становилось все меньше…
Логово — пожалуй, не настоящая берлога, а место трех или четырех дневок, — под кустом, пригнутым к земле упавшим деревом. Все усыпано шерстью — темно-бурой, почти черной, длинной — некоторые пряди больше двадцати сантиметров. И слипшиеся комья почти высохшей слизи…
По уходящему от лежки следу идти не стоило, и так ясно, что он закончится невдалеке — на укромной полянке, где стоит простой, без имен и табличек, православный крест.
Здесь он умирал, думал Граев. Мозг сжался и оцепенел, не способный удивляться и ужасаться. И одновременно вновь становился человеком… А психика? Тоже возродилась? И со всеми воспоминаниями о случившемся в последние месяцы?
Ответов уже не было. Но оставались люди, ответственные за всю эту гнусь. И Граев знал, что теперь у него к ним свой, помимо Кати, счет — за время, проведенное у сырой, усыпанной шерстью ямы, в которой катался и выл умирающий от серебра (яда? лекарства?) когда-то не самый плохой парень Колыванов… Даже нет, скорее за свою попытку представить, что творилось в последние минуты в его мозгу — может быть, уже человеческом.
Счет был, а к долгам Граев относился серьезно.
И здесь дрова… Впрочем, ничего удивительного, осень на подходе.
Куча чурбаков была высокой и внушительной — и под стать ей была внушительная фигура коловшего дрова старика. Граев посмотрел на него с уважением — хотел бы и он спустя тридцать лет сохранить такую осанку. И способность в одиночку сделать то, что сделал старик.
Увидев его, старик замер, положив топор на плечо, — застыл, как Железный Дровосек из старой сказки. Граев подошел, поздоровался и сказал:
— Я по поводу вашей дочери. Она ведь зубной техник?
— Да-а-а… — подозрительно протянул старик. — Но ее здесь нет, живет с мужем и детьми в Тосно…
— Я знаю. И хочу кое-что для нее передать, — сказал Граев и опустил руку в карман.
Топор со свистом рассек воздух.
Прозрачный пакетик лежал на столе. Небольшой, квадратный. Внутри — бухточка белесой проволоки. Надпись извещала, что это — стоматологический припой ПСрЦ-37, весом в сорок грамм, предназначенный для пайки протезов. О стрельбе им из дробовиков и другого оружия — ни слова.
Старик смотрел на лежащий между ними пакетик и молчал. Увидев, что Граев достал из кармана, он с размаху всадил топор в стоявшую на плахе чурку, снял брезентовые рукавицы, провел гостя в дом и усадил за стол — все молча.