Пасть
Шрифт:
Нет. Стоп. Все не так. Все совсем не так. Граев много лет участвовал в единоборствах одиночек и организации (всегда на стороне последней) — и знал: в этой схватке у одиночки шансов на победу нет. Ни единого. Какой бы крутой он ни был и какие бы картинки ни рисовали многочисленные боевики и бестселлеры. Против Конторы шансов нет, но…
Марина устраняли в спешке. В панике. Совершенно непродуманным экспромтом. Завалить вот так мента из ГУВД (пусть и не опера, пусть и с пьяной змеей на петлицах) — значит разворошить змеиное гнездо. Или осиное. Будут рыть землю не за страх, а за совесть, за простой и понятный тезис: мы — каста! наших мочить нельзя! Если остался хоть крохотный следочек — распутают… Плюнут на любое давление сверху и распутают.
Контора, задействовав свои возможности на полную мощность, могла бы сработать куда чище: естественная смерть или несчастный случай; организованная подстава или убойный компромат, способный заставить замолчать кого угодно…
Значит: тут самодеятельность узкой группы. Кто-то из них сидит весьма высоко и способен привлечь к делу очень многих, но — втемную. Например: он не может вызвать того рыжего парня из проходной псевдо-ВИРа и сказать: крутится тут вокруг один мужичок по фамилии Граев — надо его ликвидировать самое позднее к вечеру субботы. Не может…
Но: какие-то исполнители у них должны быть. Немногие — один, два… Посвященные во все (или почти во все). Готовые на все. Или готовый? И — сорвавшийся с цепи. Съехавший с катушек. Начавший сам принимать решения о ликвидациях — согласовать решение о докторе Марине, похоже, у него не было ни времени, ни возможности. Или?..
На похороны Колыванова, состоявшиеся в этот день, Граев не пошел. Он вообще не был уверен, что в урне лежит пепел бывшего бизнесмена (или бывшего оборотня), — сожгли пару подопытных морских свинок, всего и проблем…
У него были дела поважнее.
Надо съездить в “Бейкер-стрит”… Несколько дней назад он впервые привлек ко всей этой истории агентство, номинальным сотрудником которого числился. Раскопали хоть что-нибудь по одному из направлений? Если не раскопали, не беда — тогда танец начнется с другой фигуры.
И — найти одного человечка, кое-чем Граеву обязанного…
Узнал.
Нашел.
Договорился.
И — вдруг купил два билета в театр на этот вечер — говоря себе, что тем собьет с толку топтунов, если такие ходят следом…
Хотя мог поклясться, что наружкой поблизости и не пахнет. Да и вообще все происходящее напоминало работу профессионала — грамотного, но вынужденного разрываться между десятком разных дел одновременно. Непредсказуемого…
А непредсказуемость всегда опасна.
Люди, поверхностно и даже неплохо знавшие его, были уверены: Граев, он же Терминатор, он же Танцор-под-пулями, он же просто Танцор — этот сфинкс, эта машина для Охоты на людей, для захвата, обезоруживания и экстренного потрошения, — не ведает, что такое страх.
Они ошибались. В соответствующих обстоятельствах Граев страх испытывал, и порой достаточно сильный. Проявлялось это странным образом: происходило нечто вроде раздвоения сознания. Граев видел себя со стороны — маленького, крохотного, кукольного Граева, мечущегося словно по рельефной карте, расположенной на дне деревянного ящика со стеклянным верхом.
Граев-маленький боялся, с трудом давил в себе панический ужас — и не знал, где ждет его смерть, за каким картонным препятствием. А Граев-большой, глядя на него с каким-то отрешенным состраданием, думал: “Бедный маленький Граев! А ведь тебя сейчас убьют. И идешь ты не туда — вон она, твоя смерть, за тем холмиком, прильнула к оптическому прицелу…”
И Граев-маленький, послушный этим мыслям, несмотря на захлестывающую его панику, шел куда нужно, делал что нужно, танцевал под пулями — и оставался жить.
Может быть, психиатры и нашли бы, что такой выверт сродни шизофрении, — но Граев никогда с ними на эту тему не общался, не желая служить материалом для чужих диссертаций.
А сейчас на этой выпуклой карте, на этом игрушечном поле боя, было много лишних фигурок — те, кого Граев, сам того не желая, подставил под удар. Одна из них уже лежала неподвижно, смотря на Граева-большого стекленеющим взором, — доктор Марин… Остальных надо вывести из игры как можно скорее. Другое дело, что смахиваемая со стола фигурка может ничего не понимать и сопротивляться…
Глава XVII
“Сильфида” шла к концу.
Практичный Граев внимательно изучил купленную программку и знал, что когда похожая не то на стрекозу, не то на муравьиную царицу девушка отбросит свои крылышки — тут и сказке близкий конец, надо двигаться с Сашей к выходу, не дожидаясь финальных оваций, чтобы грамотно раствориться, затеряться в валящей из театра толпе. Не важно, что нет никаких признаков наружки. Известно, кто бережет береженого, — а надеявшимися на авось полным-полны кладбища.
Но насекомообразная девица никак не спешила расстаться с заплечным украшением, и Граев, весь спектакль напряженно раздумывающий отнюдь не о том, что происходило на сцене, — неожиданно увлекся финальным танцем.
Правда, мысли ему в голову пришли не связанные с миром высокого искусства — Граев понял, что с такой пластикой, отточенностью движений и чувством ритма можно легко станцевать танец под пулями, играючи проходя между буравящим воздух свинцом и заставляя противника давить на спуск в бездумной панике.
Образ балерины в сфере, разгрузке и в бронике поневоле заставил Граева (небывалый в последние дни случай!) широко разулыбаться. Саша глянула на него осуждающе — на сцене, по всему судя, назревал трагичный финал…
И не только на сцене.
Домой они вернулись поздно, к полуночи, побродив после спектакля по кабачкам центра города. Придя, Граев выставил на стол пузатую бутылку “Хеннесси” и сказал:
— Выпьем. Друг погиб у меня… Помянуть надо. Свою норму он сегодня уже выпил. И сверх нормы тоже.