Чтение онлайн

— А вотъ, гд главное-то занятіе — тутъ и пишу: «сижу на ше у матери».

— Какъ это глупо! Но хорошо, я напишу, а вы ужъ потомъ и расхлебывайте, — сказала дочь.

— Нтъ, нтъ, ты пожалуйста… Я пошутила.

Дочь отбросила отъ себя листъ и слезливо заморгала глазами.

— Всегда съ попрекомъ… Безъ попрека ни на часъ, — сказала она и отвернулась.

Купецъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ съ особенной важностью приступалъ къ составленію листа переписи. Былъ вечеръ, часъ девятый, воскресенье. Приказчики его лабазовъ, проживающіе вмст съ нимъ одной квартир и по случаю воскреснаго дня пришедшіе домой изъ лабазовъ въ семь часовъ вечера, не были отпущены со двора. Кухарка просилась проводить на желзную дорогу отъзжавшаго въ деревню кума, но и она не была отпущена по случаю переписи.

Въ гостиной комнат былъ раскрытъ карточный столъ и на немъ поставлена лампа. Тутъ же стояла чернильница и лежали письменныя принадлежности. За столомъ сидлъ самъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ въ халат, въ серебряныхъ очкахъ на носу, а по стнамъ на стульяхъ размстилась вся семья его. Семья была уже переписана. Оставалось внести только прислугу и приказчиковъ. Около Густомясова лежала цлая стопка паспортовъ, но по паспортамъ онъ не могъ внести въ графы вс свднія объ своихъ служащихъ, а потому и призывалъ ихъ для разспросовъ. Приказчики и мальчики давно уже толпились въ прихожей, въ смежной комнат и заглядывали оттуда въ гостиную черезъ полуотворенную дверь. Хозяинъ нсколько разъ кричалъ имъ:

— Отерли-ли ноги-то хорошенько? Кто не отеръ, сходи и оботри! Сейчасъ вызывать буду.

— Отерли, Иванъ Никитичъ, — слышался отвтъ.

— Ну, то-то. Спиридоновна! Иди сюда! Пришлите Спиридоновну!

Изъ дверей выпихнули маленькую, худенькую, сгорбленную и морщинистую старуху, въ байковомъ платк на голов и въ темномъ ситцевомъ плать. Войдя въ гостиную, она прежде всего начала креститься на образа, потомъ поклонилась на вс четыре стороны.

— Чего ты кланяешься-то? Здсь не церковь, — замтилъ ей Густомясовъ.

Вмсто отвта, она тяжело вздохнула и произнесла:

— О, Господи, прости мои прегршенія!

— Отерла-ли ноги-то? — опять спросилъ ее Густомясовъ.

— А я въ валенкахъ, батюшка благодтель. Валенки чистыя… Никуда не выходила.

— Ну, то-то, Спиридоновна, — началъ Густомясовъ. — Вотъ ты хоть и Спиридоновна, а по паспорту ты оказываешься вовсе не Спиридоновпа, а Кондратьевна.

— Спиридоновна я, батюшка, всегда была Спиридоновна, а это въ паспорт перепутано. Въ волости перепутали… Давно уже перепутали. А Кондратьева моя фамилія. Отецъ былъ Спиридонъ Кондратъевъ, а не Кондратій Спиридоновъ, — дала отвть старуха.

— Гмъ… Какъ-же мн тебя записать?

— Да ужъ пишите, благодтель, по настоящему. Я и въ поминанье покойника тятеньку записываю Спиридономъ, а не Кондратьемъ. Кондратій былъ ддушка, царство ему небесное.

— Боюсь, какъ-бы въ отвтъ не попасть. Въ документ иначе. Ну, пусть будетъ Спиридоновна! Имя-то врно-ли — Татьяна? Можетъ быть никогда Татьяной не была?

— Татьяна, Татьяна. Всегда Татьяной звали.

— «Кондратьева, Татьяна Спиридоновна», записалъ Густомясовъ и спросилъ себя:- вотъ тоже вопросъ: Какъ ты мн приходишься?

— Да какъ? Вамъ ужъ лучше знать, какъ…

— Родней ты мн не приходишься, жилицей тоже не состоишь.

— Благодтель вы мой, батюшка, Иванъ Никитичъ, за благодтеля я васъ считаю.

— Это я теб благодтель. Ну, а ты мн кто-же?

— Даете вы мн уголокъ, даете вы мн кусокъ — ну, я, и считаю васъ за благодтеля.

— Напишу — призрваемая изъ милости.

— Пишите, батюшка, благодтель, пишите.

— Сколько теб лтъ? Въ паспорт показано, что шестьдесятъ пять, только, я думаю, куда больше.

— Охъ, больше, благодтель! Куда больше. Я такъ полагаю, что ужъ семьдесятъ съ хвостикомъ.

— Но вдь не могу-же я писать, что семьдесятъ съ хвостикомъ! Надо писать опредленно.

— Пишите семьдесятъ пять.

— Но семидесяти пяти теб нтъ.

— Есть, есть, батюшка.

— Ну, семьдесятъ пять. Двица ты?

— Охъ!

Старуха вздыхаетъ и переминается.

— Въ паспорт сказано, что двица, — говоритъ Густомясовъ.

— О, Господи, прости мои великія прегршенія! Я вамъ вотъ что, Иванъ Никитичъ, я вамъ какъ на духу…

— Ну, да не надо, не надо… Молчи… Запишу, какъ въ паспорт. Ты гд родилась-то? Не упомнишь?

— Гд упомнить, батюшка! Вдь я тогда была махонькая, несмышленая. Надо полагать, что въ бан, по нашему деревенскому обычаю, и наврное.

— Да не про баню! Баню не нужно. А въ деревн или въ город?

— Въ деревн, въ деревн, благодетель. Костромскіе, кажется, родители-то были, а потомъ ужъ въ Псковъ въ мщане приписались. Или нтъ, не костромскіе… А какъ это?..

— Забыла?

— Запамятовала, благодтель батюшка.

— И узда какого не помнишь?

— Не помню, не помню. А губернія Калужская — вотъ какъ.

— Ну, запишемъ: Въ Калуг. Вроисповданіе? Вра какая?

— Вра? Охъ, была по стариковской вр. А теперь ваша.

— Стало быть православная. Читать не умешь?

— Цифирь. Только цифирь умю.

— Опять не знаю, какъ писать. Буквъ-то читать не умешь?

— Не умю, не умю.

— Ну, значитъ, напишемъ, что — нтъ. Занятіе, ремесло.

— Я, благодтель, золотошвейка была. И была какая золотошвейка! но вотъ глаза…

— Да вдь это была, а теперь ужъ нтъ.

— Только чулки, только чулки… Чулки могу… Самъ носишь мои чулки, Иванъ Никитичъ.

— Живетъ благотворительностью. Побочныя занятія: вяжетъ хозяевамъ носки. Ну, иди съ Богомъ, все.

Старуха опять начала крестится на образа. Опять поклонилась на вс четыре стороны и виновато отправилась въ прихожую.

— Максимъ Гавриловъ! — крикнулъ Густомясовъ.

— Здсь! — откликнулся изъ-за дверей голосъ.

Въ гостиной показался рыжебородый краснолицый приказчикъ, въ срой пиджачной пар и сапогахъ бутылками. Онъ отдалъ поклонъ хозяину, хозяйк, сидвшей у стны, пригладилъ себя ладонями по волосамъ и остановился передъ столомъ, крякнувъ въ руку.