Первомайка
Шрифт:
— На, почитай. Мать Коленкина пишет, — сказал он мне.
В письме мать солдата обращалась к нам — его командирам — с единственной просьбой: отправить ее сына в другое подразделение, на мирную землю. Она писала, что никого из родственников у нее, кроме сына, нет, родила его одна. Растила без отца и поднимала на ноги тоже без чьей-либо помощи. Живет она в каком-то ставропольском селе и очень боится, что с сыном может что-либо случиться…
Какой-то пронзительной и щемящей тоской особенно сильно резанула фраза о том, что она уже несколько дней не находит себе места из-за тяжелого и страшного предчувствия надвигающейся беды…
Письмо я не стал читать до конца — и так уж все было ясно. Кое-где буквы расползались маленькими подчищенными пятнами. Видно, переписывать уже не было сил.
— Ну, что будем делать? Солдат твой — тебе и решать, — сказал ротный, глядя на молодых солдат, толпившихся у входа в ружпарк.
— Отправлять, конечно, жалко. Он ведь один такой надежный на всю молодежь, но и у матери он тоже один, — ответил я.
— Вот и хорошо. Пиши рапорт на его отправку и сообщи Коленкину, а я пойду готовить на него документы, — повеселевшим голосом распорядился ротный. — А то ему доучиться не дали, забрали из ПТУ, да еще с туберкулезом кожи. Ведь железно мог закосить от службы…
Минут через десять я вызвал солдата в канцелярию и приказал ему сдавать оружие и имущество. Ничего не подозревавший боец сначала растерялся и даже обиделся: молодые идут на задание, а его оставляют. Но когда я ему объяснил ситуацию и сказал, что решение окончательное, боец слегка замешкался, не подавая никаких признаков радости, но глаза его чуть повлажнели. Через день он улетел дослуживать оставшиеся ему полгода в нашу бригаду, в Ростов.
И вот не прошло и месяца, как я его встретил в составе другой группы, с другим командиром при выполнении реального боевого задания. Но оставалось только надеяться на лучшее.
Ростовские группы заняли в качестве своих основных позиций левую оконечность вала, чуть дальше группы Златозубова. Два дозора из этих групп усилили наш правый фланг и тыл. Вооружением они ничем не уступали нашим группам из Ханкалы.
Но все-таки несколько цинков с боеприпасами и одноразовых гранатометов мы им выделили.
Вечером среди отдыхающих фигур солдат под навесом я заметил чье-то массивное тело.
— Кто это? — недовольно спросил я. Тут своим солдатам места не хватает, нам еще только чужих халявщиков недоставало. А тело занимало место, которого хватило бы для двоих разведчиков.
— Это Грибок. Комбат 8-го батальона, — ответил мне кто-то.
Я опять недовольно поморщился. Во мне очень сильны традиции восточного гостеприимства, но я уже имел опыт, когда это качество мне вышло боком. Полтора года назад меня судили судом чести офицеров части. Среди обвинений были как заслуженные, так и в большинстве высосанные из пальца, если не сказать хуже.
Некоторые добросовестные офицеры с пеной у рта доказывали, какой я плохой командир и товарищ, с которым не то что в разведку — на одно поле по большой нужде не пойдут. Были и те, кто не побоялся начальства и высказался в мою защиту.
Но меня более всего поразил один капитан, смело вставший и заявивший, что «этот лейтенант» обращался к нему, к капитану, только что прибывшему в нашу часть, фамильярно на «ты».
Невольно мне вспомнился тот холодный зимний вечер. Я был ответственным по батальону, когда посыльный привел в нашу казарму поздно вечером какого-то человека в гражданской одежде и передал мне просьбу дежурного по бригаде разместить его до утра. Мы разговорились и оказалось, что он приехал из Чирчика, где когда-то и я служил солдатом, окончили мы одно и то же военное училище, служить он будет в штабе нашей части и так далее. Как и положено на Востоке, я предложил ему поужинать, затем приказал солдатукаптерщику приготовить для капитана свежую постель в его каптерке. И когда я услыхал такое обвинение, то был только поражен. Я не стал тогда оправдываться, не люблю я этого, и лишь подумал: «Да, век живи — век учись. Надо было тебе, такому деликатному, предоставить ночлег в расположении роты, где постели кишмя кишат вошками и блошками, простынки двухнедельной свежести, а воздух полон озона от солдатских портянок».
После этого поучительного для меня случая мое гостеприимство стало распространяться только на хороших людей. А этот майор Грибок почему-то не вызывал никаких симпатий. Может быть, потому, что на этом суде он был в числе моих хулителей.
«Ну ладно, пусть переночует ночь, все-таки комбат моего бывшего батальона. Но завтра все места должны быть заняты до его прихода», — подумал про себя я и пошел проверять посты.
Была уже ночь, и солдаты могли заснуть на своих постах. Между валом и канавой была тропинка с чавкающей грязью, и я решил идти не по ней, а прямо по валу: там было сухо, да и темно.
Дозорный спал. Это был связист, к тому же незнакомый с суровыми буднями войны. Я осторожно вытянул у него автомат — солдат даже не пошевелился. Это меня разозлило, и валенки, в которые были обуты мои ноги, стали методично пинать то голову, то задницу, то туловище солдатика. Проснулся он окончательно через минуту. Принял строевую стойку и сразу доложил:
— А я не спал.
— Конечно, не спал, — в тон ему ответил я. — А где твой автомат?
Солдатик растерянно зашарил руками по земле — автомата не было.
— Я его у костра оставил, — залепетал боец.
— А как же ты находишься на фишке без оружия? — удивился я. — А если духи полезут, ты их будешь азбукой Морзе отгонять? Телеграфным ключом подашь первый выстрел — предупредишь о нападении. А потом антенной будешь их рубить?
Солдат тупо уставился себе под ноги.
— На, смотри, не дай Бог опять тебе заснуть. — Я снял со спины автомат солдата и отдал ему. Следующие фишки, расположенные в тридцати метрах от уже проверенного мной дозора и, видимо, услыхавшие наши разговоры, заранее встречали меня бодрым окриком:
— Стой, кто идет?
Ночь была темная и безлунная. В таких условиях ночные бинокли помогали слабо, и приходилось надеяться на зрение и слух разведчиков, чтобы не прозевать духов.
Уже были случаи, когда по вине заснувших на посту солдат боевики либо полностью вырезали блокпосты, либо захватывали их в плен. Иногда уснувшие наблюдатели оставались не замеченными врагами и просыпались уже утром, чтобы обнаружить остывшие тела своих товарищей и потом рассказывать начальству и следователю сказки про то, как они чудом смогли отбиться от наседавших боевиков и скрыться в ночи.