Пёрышко
Шрифт:
– Ясна, прости... прости, я не хотел.
Целовал лоб ее, щеки, закрытые глаза, волосы. Пока глаза эти яркие зеленые не распахнулись. Только не было в них ни боли, ни обиды, непонимание только и страсть...
– Богдан... еще...
И сама стала извиваться, двигаться в руках моих. Да ей нравится! Именно так грубо и страстно! Не имело смысла сдерживаться, нужно было просто дать то, что она хочет, то, что нужно нам обоим! Она впилась ногтями в плечи, и меня было уже не удержать, даже если бы вся дружина Ярославова стояла сейчас за дверью. Как потерявший разум, стал быстро и сильно двигаться внутри ее тела, с каждым толчком своим выбивая стоны из нее. Сам стонал и хрипел, когда изливался в ее тугую плоть. И с радостью чувствовал, что и она получила наслаждение по сокращениям стеночек ее лона, по тому, как выгнулось ее тело дугою в руках, а потом обмякло, повиснув на моих плечах.
У самого дрожали ноги, когда, не снимая Ясну со своей плоти, уселся на лавку, опершись спиной на стену. Обнимал ее, прижимал к себе, как самую большую драгоценность в свете. Целовал ее волосы, лента потерялась где-то, или, может, она сама ее сняла, и теперь длинные медные пряди рассыпались по плечам, укрывая ее спину, словно покрывало. Горячее дыхание ее опаляло шею.
– Я не сделал тебе больно?
Молчит, не отвечает. Не хочет обидеть. Ведь не подготовил, не позаботился о ней. Как зверь, как безумный, набросился на нее!
***
Вот о чем он говорит сейчас? Мне должно быть больно? Так бывает больно? Он мне сделал больно? Как? Мысли вяло и тягуче текли в голове. Все было так далеко - в другом мире: князь Ярослав, дружинники, гроза, Мира, все проклятия и предчувствия. Рядом был только он, мой суженый, мой любимый. Тот, от которого зависело не только мое удовольствие, но и вся моя жизнь.
И вдруг перед глазами возникла картинка - на цветастом лоскутном покрывале, расстеленном прямо на траве, сидит маленький черноволосый ребенок с погремушкой из лозы в ручонке. Он... да, нет, конечно, не он, а - она, весело хохочет, тряся игрушкой. И тянет свои ручки в сторону моего мужа, который ласково произносит: "Лада, Ладушка моя...!" Видение исчезает, и я резко выпрямляюсь в объятьях Богдана:
– Богдан... я видела! Видела ее!
Я чуть отстраняюсь и вижу удивленный взгляд Богдана.
– Кого, Ясна?
– Ладу!
– Кто это?
Да, это же только я одна видела! Это бабушкин дар, наверное, у меня просыпается!
– Да что с тобой, Ясна?
Он снимает меня с себя. Ставит рядом. Только нельзя ведь, чтобы только я одна знала об этом счастье? Он ведь тоже имеет право? Становлюсь меж его раздвинутых колен, поднимаю ладонями вверх к себе его лицо и говорю, глядя в синие глаза:
– Богдан, я видела Ладу. Это наша с тобой девочка! Дочка наша!
– Что-о? Как это возможно?
– Ну, ведь от того, что мы делали сейчас, бывают дети?
Недоумение на его лице вдруг сменяется весельем. Он хохочет, запрокинув голову.
– Да, ну!
– Правда-правда.
– То есть, ты хочешь сказать, что уже ждешь ребенка?
– Нет. Просто она будет и все. Когда-нибудь...
Он понимающе кивает головой:
– Это все твои штучки ведьминские...
– Ах так, ведьминские значит!
Хватаю ковш, плавающий сверху в стоящей рядом с ним на скамье бадье холодной воды, и выливаю прямо на его грудь! Он замирает на мгновенье, которого мне хватает, чтобы сделать два шага до парной и скрыться за тяжелой дверью.
***
Хотел рвануть за ней, схватить ее. Только в шаге от двери в парную остановился. А что, как, правда, то, что Ясна говорит? Ведь говорила ее бабушка, что в их роду у девушек способности проявляются, когда они суженого своего встретят? А она шнурок на рубахе моей взглядом поднимала. А теперь вот... Стоял и улыбался, как дурак!
– Лада, - повторил имя, пробуя, смакуя его. Потом неспеша сложил наши вещи, по всему предбаннику разбросанные, взял веник березовый, в бадье замоченный, и, улыбаясь, пошел в парную.
Когда глаза привыкли к почти полной темноте, только огонь в печи чуть освещал небольшое помещение с полками по всем сторонам, увидел Ясну, растянувшуюся на той полке, что рядом с печью. Не боится жара! Не пошел сразу к ней, а направился к печи. Дров подбросил, полил камни раскаленные отваром травяным, что в черпаке у печи стоял. По всей бане тут же разнесся аромат лесных трав.
Ясна вдруг заливисто рассмеялась.
– Богдан, знаешь, что за отвар нам тут приготовили?
– Нет.
– Ятрышник и шафран!
– И что в названиях этих смешного?
– спрашивал, а сам тело ее разгоряченное, на скамье вытянутое, разглядывал. На животе лежит, жаль. Но кожа белая хорошо видна. Тонкая талия, крутые бедра, длинные ноги. Как и не владел этим телом несколько минут назад! Снова плоть поднялась вверх. Сглотнул тяжело слюну вязкую.
– В названиях ничего. А, знаешь, как эти травы влияют на человека?
– И как же? Отравить нас хотят?
– Не-е-ет. Они семьям помогают, у которых пыл любовный угас!
– То есть усиливают любовное желание?
– Ну, да...
– Этому тебя тоже бабушка научила?
– Нет, это я подслушала однажды. К ней женщина из деревни приходила. Говорила, что муж к ней остыл. Так вот, бабушка ей эти травы заваривать и советовала. Конечно, если пить отвар, он сильнее подействует. Но и дышать им тоже можно...
– На тебя тоже действует?
Она повернула голову в мою сторону, и взгляд уперся прямо в возбужденную плоть. Черная бровь выгнулась дугой, она хотела встать, но я не позволил.
***
Действует, конечно. Еще как действует! Как только ты в парилку зашел, так сразу и подействовало! И не нужно на камни отвар лить! По телу сразу дрожь прошла, когда взгляд Богдана на себе ощутила. Да только, когда голову повернула и его большую, темную, вверх торчащую плоть увидела, забыла, что сказать хотела. Сесть хотела, да только он не позволил.
– Лежи, Ясна, париться будем!
Почему в его устах такие простые, обыденные слова так звучат - страстно, чувственно? Может из-за голоса низкого и глубокого?