Чтение онлайн

ГРАФ. А как это он сумароковскую песенку-то лихо пел! Ведь не служил, пороха не нюхал, а так пел, что прямо тебе армейский поручик!

Когда умру — умру я там с ружьем в руках,

Разя и защищаяся, не знав, что страх...

Он переврал немудреный напев, и это сильно резануло по ушам музыкального батюшку. Душа возмутилась против вранья — и он, подумать не успев, сам повел дальше куплет:

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ.

Услышишь ты, что я не робок в поле был,

Дрался с такой горячностью, с какой любил!..

Эту песню услыхала стоявшая у кладбищенской ограды Анета и встрепенулась.

АНЕТА. Он это, он! Простил меня, простил! Выведи меня отсюда, радость моя единственная!..

Она из последних сил устремилась на звук голосов.

ГРАФ. Ого, ого! Да погоди, батюшка, это же из середины! Начало-то там какое? Прости, моя любезная?..

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Мой свет, прости!

Дальше они радостно пели уже хором:

Мне сказано назавтрее в поход идти!

Неведомо мне то, увижусь ли с тобой,

Ин ты хотя в последний раз...

Тут Анета, не разбирая дороги и лишь ведомая звуками песни, метнулась под колеса, отлетела, упала... Карету тряхнуло. Граф сунулся к окошку.

ГРАФ. Что за дьявол! Петрушка, гони, скотина! Ф-фу!..

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Что там стряслось?

ГРАФ. Дура какая-то прямо под копыта кинулась! На самом повороте! Тоже, поди, от несчастной любви! Хорошо, Петрушка кучер толковый — успел по коням ударить, проскочил, ее чуть только и задело. Вот ведь дура! Видит же, что карета едет — так нет же! В этом городе не извозчиков за резвую езду штрафовать надо — а дур, которые по сторонам поглядеть не умеют! Сказал бы, право, батюшка, проповедь — как себя на улице вести! Неужто у святых отцов о том нет ни словечка?

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Да Господь с вами! При святых отцах в каретах не езживали! Могу только после службы особо к пастве обратиться и к осторожности призвать.

ГРАФ. Ну, хоть так...

АНЕТА. По-мо-ги-те!..

Ангел решительно заступил дорогу Андрею Федоровичу.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Хватит!

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Отвяжись, Христа ради!

Ангел привычно окаменел от запретных слов — но замотал головой, не отступаясь от своего.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Ты знаешь ли, кто там, у ограды Смоленского кладбища, родит младенца и родами помрет?

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Знаю — Анютка Кожухова, моя Аксиньюшка с ней в детстве по ягоду ходила.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. И все?

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. И все. Отвяжись, молиться хочу.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. И ничем тебе эта женщина не грешна? Припомни хорошенько — ведь она умирает.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Аксиньюшке моей, может, и была грешна, а мне — нет...

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Сама-то ты от вранья своего не устала, Аксинья? Сперва мне это дивно казалось — так мир наизнанку вывернуть, как ты его вывернула. Коли ты — полковник Андрей Федорович Петров, живой и здоровый, то, стало быть, не случилось той ночи, когда полковника Петрова театральная девка ночью неведомо откуда помирающим привезла! И не за что тебе ее прощать. Но так распорядился Господь, что эта девка сейчас умирает, и умирает без покаяния. Улица безлюдна, народ не скоро сбежится, и о том, что она умирает, знаем только мы с тобой. Мне читать по человеку отходную, от его имени прощения у Бога просить, не положено. Остаешься ты.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Пусти...

Где-то вдали зазвучали стоны рожающей женщины.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. А не пущу. Хватит! Очнись! Ты сама себе правду придумала и десять лет в нее веришь, ты сама себе подвиг выбрала — по улицам бродить, под крышей не ночевать, молиться непрестанно. А коли Господь иного подвига требует ради твоей любви и веры? Как тогда быть?

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Нет у меня сил на иной подвиг. С меня и этого довольно...

Раздался невнятный шум голосов — Анету обнаружили люди. Пробилось несколько осмысленных слов:

— Крови-то крови...

— Отойдите, мужики...

— Молись, милая, молись...

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Опоздали, люди добрые. Хорошо хоть, ребеночка есть кому принять.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Ребеночка?

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Стало быть, так и не простишь?

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. А поделом ей! Поделом! Поделом!

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Ну вот и полегчало...

Андрей Федорович отвернулся.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Десять лет я этого дня ждал... Ну, что же, душа моя возлюбленная, давай уж правде в глаза поглядим. Если душа кается перед смертью — должен же кто-то ее услышать!

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Бог простит.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Все на это уповаем. Но простит ли Господь того, кто сам не простил? Думаешь, раз у тебя такая непобедимая любовь, так ты уж всех выше и безгрешнее? Но ведь и у нее, у грешной Анютки, была любовь! Один-единственный миг чистой, бескорыстной любви за всю жизнь и был — той ночью, был, слышишь, был! А перед Господом он, может, десяти годам твоих скитаний равен — почем ты знаешь?