Чтение онлайн

Это врачи называют переутомлением. Враки, какое там переутомление, но лечиться все-таки нужно: не люблю обомороков.

Напишите. Только подробнее. Передайте привет Наташе и нашим друзьям. Напишите, как Михаил будет себя вести. Устройте над ним какой-нибудь... погром. И напишите, как он будет реагировать.

Привет.

А. Макаренко

А. Е. КОЛОМИЙЧЕНКО

16 августа 1938, Москва

Уважаемая тов. Коломийченко!

Пишу в расчете, что Вы уже вернулись в Истру. В конце июля мне пришлось быть в Вашем городе. У Вас красиво и мило, страшно хорошенькая речка и вообще интересный антураж. Сейчас многие люди уговаривают меня перебраться в Истру и купить там дачу. Это отчасти хороший совет: в Москве не дают ни жить, ни работать. К последним дням я окончательно заморился: и пишу много, а еще больше разговариваю то с родителями, то с педагогами. Боюсь, что из моих разговоров толку будет мало, я вообще в разговоры не верю.

Вы человек с очень оптимистическим характером. Вам кажется, что с начала учебного года все наладится. Ох, до чего это трудная штука - педагогика! Вы правильно обмолвились, что педагогика есть бездна всяких вопросов. Именно - бездна.

Пишите больше о себе и о своей работе. До сих пор Вы даже не написали, как Вас зовут. Напишите о себе подробнее, как Вам живется, какая у Вас семья, как идет школа, вообще обо всем. Если буду в Истре, уже обязательно Вас найду. Хорошо ли отдохнули в Черниговской? Там прекрасные места - по Десне.

Крепко жму руку

А. Макаренко

В. Н. ТЕРСКОМУ

17 августа 1938, Москва

Дорогой Виктор Николаевич!

Очень приятно было получить от тебя письмо. Я все собирался тебе написать, но ждал более определенных решений в "Затейнике". У них все делается невыносимо медленно, этому помогает еще летнее время. Договоришься с одним, смотришь, он поехал на курорт, начинаешь с другим, через десять дней его тоже нет.

Они очень хотят, чтобы ты у них работал, но люди они весьма затхлые и очень трудно разобрать, как они представляют себе твою работу. Одно время они так наперчились, что уверяли меня: "не пожалеем никаких денег, жен и детей..." А потом что-то у них лопнуло внутри, и на некоторое время они испортились.

Между нами говоря, у них очень мало затейного в самом их активе, и они не представляют себе нынешних ребят. До сих пор у них в головах торчат вообще мальчишки или те мальчики, которые в нашей литературе называются пионерами и которых в природе не существует. Пионера они не могут представить себе вне модельного кружка, но даже и в модельном кружке этот пионер не стоит больше самой модели. Ну... и так далее.

Я еще буду с ними разговаривать. Не хочу, чтобы ты с первого дня нарвался на взаимное непонимание. Вероятнее всего, осенью (когда это будет, зависит от разных курортов) они вызовут тебя для предварительной беседы. Я тебе, конечно, напишу, если и раньше что-нибудь выяснится более или менее определенно.

Спасибо, что сообщил кое-что о наших колониях. Степан, значит, утихомирился в семейном очаге. При встрече, будь добр, передай ему привет.

Да! Что такое в календаре? Это странное предприятие. Они ввели меня в свою редколлегию и очень торжественно сообщили об этом, но потом в течение 3 месяцев ни разу не вспомнили о моем существовании. Наверное, у них тоже легкий маразм. А кроме того, до Нового года еще 5 месяцев и можно не спешить.

Передай привет твоей семье. Кланяйся Тимочке и всем, кто еще меня помнит.

Пиши.

В. М. РООТ

24 августа 1938, Москва

Вопрос главный и единственный: что называется в таком случае катастрофой? Не в области чувств? Что обозначает это ограничение? Я человек тупой в отношении катастроф. Хорошо знаю две категории катастроф: смерть и подлость. Судя по тону Вашего письма и по очаровательным и совершенно безгрешным пейзажам, присланным Вами, ни одна из этих катастроф с Вами не произошла. Что касается так называемых обстоятельств, то это никчемные звери, собственно говоря, не должны портить не только настроения, но даже аппетита.

Вы обращаетесь со мной высокомерно: пишете о катастрофе и не говорите, в чем дело. Знаю, сейчас Вы презрительно стригмасничали: во-первых, какое дело поэту мирному до Вас, во-вторых, катасрофы не относятся к темам переписки незнакомых людей.

Пожайлуста! Будьте высокомерны, Вам же хуже! Я ничего не могу поделать. А между тем Вы даже представить себе не можете, какой я мастер по уничтожению катастроф!

Это место Вашего письма произвело на меня очень сильное впечатление. Все остальное потеряло вкус.

Очень хочу надеяться, что мне удастся на Вас посмотреть и поговорить с Вами без претензий. Уверен, что невзирая ни на какие катастрофы, наше свидание обязательно состоится. Это будет в конце ноября или в начале декабря. Раньше не могу поехать в Ленинград. Это потому, что я заболел самой неприличной болезнью: почувствовал приближение старости. Одним словом, заболел и еду лечиться. Ваши письма, если они будут написаны, мне перешлют.

Крепко жму Вашу ручку. Держите хвост трубой, а если он не держится, тоже держите.

Н. Ф. ШЕРШНЕВУ

7 сентября 1938, Москва

Дорогой Николай!

Наконец-то ты обьявился! Давно уже знаю, что ты уехал во Владивосток, писали ребята из Комсомольска, а чего уехал, надолго ли, было неизвестно.

Письмо твое интересное, по письму видно, что за последнее время ты здорово расширился и поумнел, прости за такое прямое слово, в нем не только нет ничего обидного, а даже наоборот. Если человек может поумнеть в 30 лет, это очень хороший признак, прямо существенный признак!

Страшно приятно было узнать, что ты учишься. Это замечательно и говорит о тебе тоже прекрасно...

В твоем письме точные, ловкие высказывания о литературе. Во всем с тобой согласен. И Катаева "Хлеб", конечно, пузырчатое явление. И вообще, никто сейчас хорошего не пишет и, вероятно, не напишет. Поче

му? Черт его знает почему. Думаю, что здесь не "рамки" виноваты, а виновата война. Литература - это сугубо мирное дело. Когда все более или менее отстоялось, стабилизировались мирные гнезда, есть достаток и покой, можно писать, мыслить, итожить, найти свою индивидуальность, свое слово, можно писать. Сейчас борьба, и все нужно для борьбы, писательский организм раблотает обязательно плохо.