Письмо, Блажеевский Евгений Иванович

Письмо

на обложку

Блажеевский Евгений Иванович

Шрифт:

МАМЕ

Сознанье распадалось на куски: По черепку, по камню, по осколку… Беспамятство моё страшней тоски, Которую приписывают волку. Сквозь этот голый нищенский пейзаж, Сквозь строй венков, поставленных у входа, Мерещится какой-то странный пляж, И с ветром, набирающим форсаж, Ревёт над крематорием свобода!.. И к сердцу подступает пустота Большая и ритмичная, как море. И, словно рыба, судорогой рта Хватая воздух, выдыхаю горе… А блёклый день ползёт за парапет, И надо мной плывёт моя утрата В осенний мир, где растворился свет, И некому уже послать привет, И не найти другого адресата… 1987

Ушла и, словно не бывало Тебя, родная, среди нас… Ни материнского овала, Ни серых материнских глаз Уже не встречу в мире этом, Но мне всё чудится, что ты Под нестерпимо-лунным светом Стоишь в провале немоты… В своей торгсиновской беретке, С небрежной сумкой на боку На фоне первой пятилетки Стоишь одна в ночном Баку. И голос оживить не может Былые дни, былые сны. И силы мраморные множит Кладбищенский зрачок луны… 1988

Эта ночь не имеет конца; Ты засмейся в стекло и аукни Своему отраженью лица И неясному контуру кухни. Эта ночь лишена перспектив Обернуться румяной зарёю. Я уйду, ничего не простив, И таланта в сугроб не зарою. И туда поспешу наугад, Где деревья худы, как подростки, Где во тьме шелестит снегопад И пространство в накрапах извёстки, Где вечернего света пузырь Темнотою окраин распорот, И открывшийся разом пустырь Объясняет, что кончился город, Что пора прикусить удила В этом поле и зябком, и жутком, Где на мусорной свалке зола Между нами легла промежутком, За которым земной небосвод Растворяется в призрачной бездне И души одинокий исход Обрывает и мысли, и песни. И в тебе поселяется он — Твой последний посредник в юдоли… Что ему суета похорон И сквозное январское поле!.. Он… снежинкой уйдёт в пустоту, Не заботясь о брошенном теле, И заменят портрет в паспарту На картинку «Грачи прилетели». Он… вернётся в обличье ином, Что ему погребальная яма И забрызганный красным вином Рубаи из Омара Хайяма?! Он… влетевший в московский подъезд, Невесомый почти и незримый Старожил неизведанных мест, Для которых величие Рима Было б скопищем жалких камней В мишуре самодельной рекламы, И меня посетит, и ко мне Долетит извещенье от мамы, Что не только она, но и я, Забывая ненужное знанье, Обрету в темноте бытия, Как бессмертье, другое сознанье… 1987–1993

«Я умер и себя увидел сразу…»

Владимиру Ерёменко

Я умер и себя увидел сразу В раздвоенности небывалой, Где Под потолком, Невидимая глазу, Из дымчатого мягкого стекла Душа витала И прощалась с телом, Как с домом Отъезжающий навеки Прощается жилец, Последним взглядом Окинув окна, Дверь И палисадник… Прощай, берлога радости И боли, Которая даётся напоследок, Чтоб было нам — зажившимся — Не жалко Оставить свет, Похожий на версту. И всё бы ничего, Да только вот Душа — сиротка, беженка, простушка — Потерянная на большом вокзале, Не знает где приткнуться, Как войти Безденежным Безликим существом В холодные потёмки мирозданья. Ни друга, ни подруги, ни страны Здесь не найдёшь, И, видно, потому Лишь 41-й день смиряет душу, Которой плохо Без любви и цели В бездомном одиночестве парить… 1993

«В том мире, где утро не будит тебя…»

В том мире, где утро не будит тебя Надеждой в оконном квадрате, В том мире, где больше не будет тебя На старой арабской кровати, В той жизни, которую выстроил сам Своей утомлённой рукою, И время течёт по моим волосам Незримой осенней рекою, Нам больше встречаться уже ни к чему, Привыкни к дурдому, который Под «Сникерсы», «Мальборо» и ветчину Киоски отдал и конторы. Я больше к тебе никогда не приду — Любовь не имеет возврата Мы встретимся, может, в последнем году В долине Иосафата [3] . 1994

ВЫСОЦКИЙ

Я хочу видеть этого человека.

С. Есенин

Мучительный оскал Сурового лица, Весёлая тоска, Хохочущее горе, И голоса пивных, И голос удальца, И злая хрипотца В гитарном переборе.

Долина Иосафата — предполагаемое место Страшного суда.

Но вот оборвалась, Поправшая запрет, Гитарная струна И нет вестей с Таганки, И выброшен билет, И он сошёл на пред- последнем И безлюдном полустанке. Повсюду рос бурьян — Растенье сатаны, И рыбья голова Плыла в похмельной пене. Но голосом большой Измученной страны Ему казалось собственное пенье. И он шагнул туда — За тишину оград; Внизу играл овраг, Белели чьи-то кости, И положил свою Гитару наугад С рязанской лирой на одном погосте. 1982

«Мелькала за кровлею кровля…»

Мелькала за кровлею кровля, Но лес подступал всё смелей, И шла вдоль дороги торговля Дарами садов и полей. И охра вдоль ярких обочин, Как проседь — на тёмных висках, Мелькала, и без червоточин Лежали плоды на весах. Согбенная, словно старушка, Что смотрит на тихий погост, Порой возникала церквушка Во весь перекошенный рост. Мы ехали к другу, который В родной деревеньке исчез. Вокруг пролетали просторы, Рябил облетающий лес. Мы знали, что песенка спета, И грусть наплывала, как дым, Но бабье прекрасное лето Текло за стеклом ветровым… 1980

«Профиль стула, напоминающий букву „h“…»

Профиль стула, напоминающий букву «h», Зеркало, вобравшее смуту осенней ночи, И душа, пополняющая нелепый багаж Впечатлений от бессонницы, а короче — Меловое безумие света в моём окне И сияние нимба торжественное, как на иконах… Говорят, что души умерших лежат на луне (если верить Ванге, то в продолговатых флаконах). Только кто мы и что мы в немыслимой бездне лет, Коли наша судьба: произвол, слепота, беспечность… И не надо замысла, чтоб сколотить табурет, И не нужно губ, чтоб в пространство вдохнуть бесконечность… 1990