Письмо, Блажеевский Евгений Иванович

Письмо

на обложку

Блажеевский Евгений Иванович

Шрифт:

Мимолётная радость в изношенном сердце сгорит, Ожидание смерти запрятано в завязи почек, Да кому и о чём на могильной плите говорит Между датой рожденья и смерти поставленный прочерк!.. Неужели всю жизнь, всё богатство её перебора Заключает в себе разводящее цифры тире?!. Я лечу сквозь туман за широкой спиною шофёра, Мой возница молчит, непричастный к подобным вопросам, И пора понимать, что вот-вот и зима на дворе, Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь…

Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь, Не приемлет душа, но во времени выбора нет. Как постылого гостя, мы с ней тяжело переносим Зажигаемый рано худой электрический свет. На осеннем ветру мир туманен, суров и немолод. Жизнь запряталась в шкуры, в берлоги, за стёкла теплиц. Подворотнями мается мучимый слякотью холод, И небесное бегство закончили выводки птиц. Опустело вокруг, и такая большая печаль В эту пору распада, расхода, разлёта, разъезда… Мой возница, ругнувшись, нажал тормозную педаль, Заработали «дворники», веером сдвинули грязь, И тогда я увидел за чёрной чертой переезда, Что тоскуют поля и судьба не совсем удалась…

Что тоскуют поля и судьба не совсем удалась, Запишу на полях своей повести небезупречной, Где нескладный герой, от насущных забот удалясь, Пребывает в тоске и бессмысленной муке сердечной. Где с мостами сгорели его корабли за спиной, Где он склеил гнездо из осколков разбитой посуды И притом повторял, что ни встречи, ни жизни иной Не предвидит уже и пора прекратить пересуды. Только что это?!. Вновь возникает наплыв силуэта, И тебя узнаю сквозь рябое от капель стекло… Наважденье моё, отголосок счастливого лета, Это правда, что я из прекрасного возраста выбыл, Что взаимное время для нашей любви истекло, Что с рожденьем ребёнка теряется право на выбор?..

Что с рожденьем ребёнка теряется право на выбор, Понимаешь не сразу, но бесповоротно уже. Как продутому Невскому снится заснеженный Выборг, Так ребёнок приснится твоей беспокойной душе. И куда бы ни ехал, куда ни спешил бы отныне — Ощущенье вины подавляет тебя изнутри. И пора позабыть о своей чистокровной гордыне, Позабыть хоть на день, хоть на год, хоть на два, хоть на три… А возница опять нажимает шальную педаль, И скрипят тормоза, проверяя изгиб поворота. Налетает снежок, подмосковную зябкую даль Оживляет солдатик с развёрнутым красным флажком. Переходит дорогу из бани спешащая рота, И душе тяжело состоять при раскладе таком…

И душе тяжело состоять при раскладе таком, Где тепло очага охраняет незримая Веста И стоит, среди прочих, недавно построенный дом, Но в квартирном быту для тебя не находится места. Разорвать бы пространство, его заколдованный круг, Нескончаемый круг, из которого вырос и вызрел!.. Мимолётная жизнь, как метафора наших разлук, И судьба одинока, как дальний охотничий выстрел. И куда убежишь!.. Пожелтели твои перелески, Промелькнула церквушка, со стёкол стекает вода. И пространство летит, и туман опустил занавески На осенний пейзаж, и дороги — куда ни вели бы — В эти тусклые дни возвратятся с тобою туда, Где семейный сонет исключил холостяцкий верлибр…

Где семейный сонет исключил холостяцкий верлибр, Там округлая форма реки, заточённой в трубу. И по ней не плывут корабли, а ленивые рыбы Не стоят косяком, на крючок направляя губу. И течёт твоя кровь, в темноте замедляя движенье, По гармошкам бормочет стоящих в дому батарей, И семью согревает железное кровоснабженье, Целиком поглощая все замыслы жизни твоей. И уже не хватает ни правды, ни слов, ни тепла, Ни тревожной надежды, ни тайны, ни внутренней силы, Хоть в горячих потёмках сошлись и совпали тела, Хоть любовь замерцала в остывшей золе угольком… Но приходит пора, когда быть молодым — некрасиво, И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком.

И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком, И с подружкой под ручку спешить переулком холодным, И давиться любовью, как послевоенным пайком, Но, вкусив молодой поцелуй, оставаться голодным. И поспешно одевшись, сказав на прощанье: «Мерси», Убегать в никуда, растворяясь в осеннем тумане, И, поймав на пустынной дороге пустое такси, Озираться опасливо, словно Печорин в Тамани. А вокруг темнота. Только лист вдоль дороги шуршащий, Только ветер, шумящий в шатрах облетающих крон, Да предутренний голос, усталой душе говорящий, Что любви не догнал, не схватился рукою за стремя… Кто бы ни был попутчик — шофёр или пьяный Харон, По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время…