Чтение онлайн

И тут раздался шум отодвигаемых кресел. Все встали. Они стояли, пока он читал манифест, два письма Константина и завещание покойного императора. Потом все начали кланяться, и только адмирал Мордвинов, прежде всех и ниже всех поклонившийся, почему–то выделился из всех этих подобострастно улыбающихся людей в пудреных париках и звездах. «А может быть, и он, — мелькнула мысль, — и он с заговорщиками? Надо выяснить безотлагательно». А впрочем, сейчас ему казалось, что все заговорщики, кроме разве что Мишеля. Как же не хватало Мишеля!

Члены совета откланялись и разошлись. Заседание не заняло и пятнадцати минут. Все было кончено.

Они с Шарлоттой проводили Марию Федоровну в ее покои. Их уже шепотом поздравляли комнатные люди, весь этот сброд, который ездил за старухой по ее резиденциям, из Царского Села в Павловск, из Павловска в Петербург. Каждый считал своим долгом повторять на все лады: «Ваше величество, Ваше величество». Мария Федоровна подавленно молчала. Казалось, она спала на ходу. Кажется, она первая из домашних назвала Шарлотту Александрой Федоровной. Это было похоже на свадьбу: они менялись, жизнь менялась на глазах, вплоть до имен, до обращений друг к другу.

Глубокой ночью по пустому городу вернулись в Аничков. Шарлотта плакала в карете. Плакала она и дома, когда, уже переодевшись ко сну, сидела за туалетным столиком у себя в кабинете. Она снимала серьги и кольца, причесывалась, а слезы все текли по ее щекам. Николай встал на колени рядом с ее столиком.

— Давай молиться, — сказал он, — помолимся вместе.

Она кивала, прижимая к лицу платок.

— Неизвестно, что ожидает нас, — говорил Николай, отводя платок и заглядывая ей в глаза, — мы можем не пережить завтрашнего дня…

Шарлотта снова закрыла лицо платком и снова кивала.

— Ангел мой! Я хотел бы скрыть это от тебя, но это было бы неправильно. Ты должна знать все.

— Я знаю, я знаю! — говорила Шарлотта.

— Ты жена моя. Я прошу тебя быть мужественной, и если придется умереть, умереть с честью

— Я буду с тобой! Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, мой друг. Давай молиться!

— Да, мы будем молиться, — повторяла Шарлотта. — мы будем молиться!

Было два часа ночи.

Бреясь, велел цирюльнику оставить усы. Удивительное дело — несмотря на то что ночью не получилось спать вообще (Николай из Аничкова, оставив там жену, уехал обратно в Зимний), он чувствовал невероятную бодрость, все звуки казались резкими, все предметы яркими и четкими. Немного ныл желудок, поэтому он заставил себя сжевать половинку английского овсяного печенья и выпил несколько глотков чаю. Он предполагал, что день будет непростой, но тут главное — спокойствие и твердость. Пора уже показать, на что ты способен.

Шарлотта сказала ночью, что все будет хорошо, что он умеет командовать людьми. Тут все дело в голосе и в глазах, а впрочем, нет — дело в том, насколько ты уверен в себе. Люди чувствуют, когда внутри у тебя есть стержень, и тогда они будут повиноваться. А то, что у каждого внутри — это как мышца, которая закаляется от движения физического, только данное упражнение есть усилие нравственное.

Во время утреннего туалета зашел Бенкендорф, прервав отрывочные мысли и сразу успокоив. За какие–то несколько часов, что они не виделись, в замечательном службисте (шутка ли — столько лет гвардии генерал!) произошла удивительная перемена. Николай еще ничего не сделал, что превратило бы его в царя, но для Бенкендорфа он уже был им, и был несомненно! У генерала изменилось лицо, изменились глаза, изменилась манера кланяться. При этом он не унижался и не заискивал: он общался с царем так, как, в его представлении, было должно. Николай был сейчас благодарен за эту неожиданную поддержку. К тому же Александр Христофорович был пунктуален, как истинный немец; Николай уже понял, что рядом с ним наконец–то (после Милорадовича) человек дела. Все поручения, отданные вчера, были исполнены — Сенат вот–вот соберется, генералитет в соседней зале, почти все уже приехали, а потом начальники отправятся по полкам, приводить людей к присяге, так что к одиннадцати, когда назначен молебен, должны уже и управиться. Касательно заговорщиков Бенкендорф не испытывал особенных опасений.

— Серьезных имен среди них почти нет, Ваше величество — никому не известные молодые прапорщики. Вряд ли преданные войска последуют за кучкой безумцев, хотя, — помятое будничное лицо Бенкендорфа несколько оживилось, — можно было бы нескольких и арестовать.

Николай отвел от лица руку цирюльника.

— Не годится начинать царствование с арестов.

— Согласен, Ваше величество, и сие было бы столь же неправильно, сколь и рискованно, — поклонился генерал.

— Так, значит, и быть по сему, — цирюльник уже снял с него пелерину, Николай встал, выпрямился, не глядя сунул руки в поданный ему парадный измайловский мундир с генеральскими эполетами, — пойдем, Бенкендорф, — камердинер быстро застегнул на нем пуговицы, Николай повел плечами, одернул мундир и доверительно посмотрел на генерала.

— Ну что ж, может быть, к вечеру этого дня нас с тобой уже не будет в живых, но, во всяком случае, мы исполним свой долг!

Бенкендорф с поклоном посторонился, пропустил царя вперед и вышел вслед за ним к генералам, которые с грохотом, бренча шпорами и шпагами, поднялись со стульев. Последние слова молодого императора его удивили — он был твердо уверен в том, что ничего не произойдет.

По пути в казармы кавалергардов Бенкендорф отметил, что весь город уже на ногах. У здания Генерального штаба в этот серый предрассветный час стояло непривычное количество карет. День обещал быть теплым и ветреным. Он выглянул из кареты: мелькали темные окна, телеги с мукой, разгружавшиеся у булочных, тепло закутанные охтенские бабы–молочницы со своими кувшинами. Пестрели вывески, ночные фонари еще теплились. Легкий снежок таял на блестящей от грязи мостовой. И все это — свое, серое, уютное, как старая теплая шинель, внушало особенное спокойствие и уверенность в том, что жизнь никогда не может перемениться.

У кавалергардов Бенкендорфу вообще показалось, что все утренние волнения были напрасны. Будничный запах лошадей, навоза, кожи, сырого песка, дерева и еще чего–то особенного, чем всегда пахнет на конюшне, радовал душу. Полк в пешем строю, позевывая, переговариваясь, уже стоял на песке манежа. Все было сработано четко, вовремя, уже и батюшка, бледный и встрепанный с утра, брезгливо подбирая сутану, ходил по песку. Молодые лица кавалергардов были заспанны и легкомысленны. Увидев генерала в полной парадной форме, строй подтянулся, принял должный вид. Стало тихо, но начали кормить лошадей, из стойл высовывались любопытные морды, слаженно поворачиваясь с радостным ржанием в сторону старика–конюха с ведром овса. Эти утренние звуки отвлекли внимание солдат, головы в строю тоже стали поворачиваться, в то время как уже под крышей манежа гулко начали звучать слова присяги, сопровождаемые ржанием. Несколько молодых офицеров стояли в несколько вольных позах, но Бенкендорф сделал строгое лицо из–за плеча полкового командира, и лица снова приняли должное выражение. «Спокойно», — с облегчением подумал он. Именно обычная рассеянность кавалергардов убедила его в этом. Подошел адъютант — в конной гвардии тоже было спокойно. Бенкендорф поехал дальше по казармам.