Почти
Шрифт:
И исповеди не заглушит
архангел, дудкою трубя.
Поскольку слепы наши души
и не узнает он тебя.
И остаются разговоры
со старой памятью своей.
Живущие при жизни – воры.
Они не думают о ней.
У нас неряшливо. У нас
перед гостями убирают.
Весь день был день. И день угас.
И медленно он умирает.
Вечерних далей светосинь
сменяет оловянный задник.
Сказать – не скажешь. А спросить
не одолеет палисадник.
Сейчас готов разлиться я
под эту синь, под птичий лепет
под дым и голос соловья.
Да так, что и никто не слепит.
Каждый тянет лямку своей сумки.
Люди носят свои
тела.
У подъезда в черном недоумки
обсуждают
чья
взяла.
И простыми пассами руками
в направлении, где думал -
бог,
осеняет сонными крестами
человек -
задумчив,
убог.
Как чей-то ржавый меч
сальериеву муку
унылым гордецом
я вынул из ножон.
Никчёмности залог,
бездарности порука,
Ненужности и скуки
тягостный загон.
Во мне они сидят
как зависти отрада,
как кирпичи от стен
и прутья от тюрьмы.
Еще один момент
и высунет ограда
на кладбище шипы -
засим простимся мы.
Скорей себя согрей
как пушечное мясо
вином из бурдюка
и сыром из корзин,
и с другом заточи
затупленные лясы
о женщинах и о
безумии мужчин!
О творчестве
Я, кажется, сегодня воспою,
как археолог, обожает кости
и может улыбаясь – "я стою
на этом месте. К динозавру в гости
сегодня мы пришли как винни-пух"
и прочую такую ахинею
нести, пока фонарик не потух,
скажу сегодня, ежели посмею.
Стремление немного говорить
себя всегда укладывая в рамки
вам может вдруг, внезапно подарить
измятый вид прижизненной изнанки.
Замечу мимоходом и торцом,
что если говорить без скопидомства
вам может показать всё налицо
вся жизнь, что твоя кака от потомства.
Ещё поспорил бы с другим творцом
по праву проживавшего чуть дальше
что либо повезло ему с птенцом
лесным и не было с соседом фальши -
с тем соловьём-близняшкой, что в траве
устраивает с братом переклички
и в перерыв в гнездо и на листве
усердно мечет гладкие яички,
либо он с ветром рифме изменял
и ради заводного благозвучья
хитрил и трелям всячески вменял
в вину, что не ломают с треском сучья.
Скорее с горбоносой соглашусь -
откуда же когда не из отбросов
все эти черви прут, сухи как гусь
и перломутровы как сеть покосов -
прозрачной паутины пелена
с дрожащими от ливня жемчугами!
Когда же снова выползу я на
бежевый луг и вновь уйду лугами?
О Бренте снова что ли побренчать?
Или начать с того, какие волны?
Какая разница с чего и как начать
если есть риск , что ты до края полный
всей этой жизнью, как не высоко
звучит уже. Не то чтоб до зарезу,
а так, что и не ищешь Сулико.
Не просишь официантского шартрезу.
И в страхе перелиться за черту,
на эту мысль с усердьем напирая,
ты не находишь вдруг полоску ту
и понимаешь, что не будет края
как нет его у шара, пузыря
всей детской жизнью выдутого в губы
под взглядом, наблюдающим моря
на мыльной глади. Городские трубы
и ветки отражаются в стекле
рождённой вдруг сверхновенькой планеты
до коей далеко этой земле,
на всё готовой дать свои ответы.
Скорей всего, что разница в годах.
Как в кольцах годовых. Создатель тоже
другой. И не виднеется в нём страх
за всё вокруг. Покой на детской роже.
Пока ещё. Отвлёкся невзначай.
Ведь не о шаре всё? Ведь не о шаре?
О чём? Как знать. И это слово, чай,
вопрос, а не ответ как на бульваре.
Всё это зарождается всегда
и сквозь теплицу шпарит прямо к небу.
И достигает неба иногда.
Читатель ждет другую рифму,"фебу"?
На вот возьми, хоть чорт тебя дери!
Лишь не скучал бы, милый благодетель!
Ешь, пей, жуй, спи, ебись. Потом умри.
На пуговицы все найдётся петель.
Слшком щедрые траты,
слишком много утраты,
слишком взнервлён толпой
голос. И слишком слепой…
…и неизбежно это
дикобезбрежное лето.
И бесконечно много
будет тепла и света.
Будет светло и пыльно
и стороною тыльной
будет тереть по коже
ящик таща посыльный.
Тело таща прохожий.
Думать будет, что сильный.
Верить будет, что может
страх перед тьмой могильной