Почти
Шрифт:
в этот утра час с переходом к синему
и холодному небу. Чужим стяжанием
заражённые души. Чужими тайнами.
Резким хлопаньем двери в подъезд, случайным и
ключа в замке резким дребезжанием.
Этот круглый треск, мёрзлопрорезиненый
подъезжающей тачки к подъезду новому
для неё незнакомому и хреновому
в незнакомом районе, в ненужном инее -
это всё напрягает слух. Не более.
А душа не корчится, взывая к здравому
смыслу, допуская, что очень болен он
тем, что он не знает не правого, правого…
Случилось всё. Я снова, как всегда
слона в конце тоннеля не приметил.
Весна опять. Я вновь оделся в ветер,
опять вокруг усталая вода.
Всё дождалось когда опять растает.
И март вонючий гадость выпускает
из-под октябрьских и декабрьских недр.
И тополь посреди двора как кедр
среди сибири ждёт опять июня.
Я вновь иду – забытый, грустный нюня
среди смешных, не радующих Федр.
Я виноват во всём. Вина во мне.
Я в ней. Она со мной. Я весь в вине.
И лишь вина в желудке не хватает!
И кажется внизу, на самом дне
лёд навсегда. Даже когда растает.
родники пересыхают и это вероятно
вполне и каждый способен на свободу
и каждый знает как б у д т о
как это быть свободным
но дальше приходит время
смешное обычное время
и что нам делать с ним?
(Мацуо Басё вольный перевод)
Детство прошло, а запахи детства остались.
Солнце опять слегка припекает затылок.
Там, за столом, где мы с памятью как-то расстались
память сидит, как коллекция винных бутылок,
ныне пустых. Пересохли последние лета.
Высохли дни. Этикетки событий поблекли.
Стало легко. И неторопливо. И это
слабо тревожит хорошим вопросом -"на век ли?"
В памяти дни – словно мусора полны карманы -
трудно нести, да и выбросить как-то не очень…
И еженощно уходят по ней караваны
груженых кляч. Чтобы снова пройти так же точно.
Среди груди уже не крик.
И доживающий старик
хромает через детскую площадку.
Уже включили фонари,
и воздух потемнел прозрачней.
Неуловимей и невзрачней
предмет снаружи, боль внутри.
И самому владельцу не нужна
кардиограмма собственного мозга,
стенография мыслей, ощущений
и скурпулёзная их запись в ритме.
О, лезвие тоски, да ты и впрямь обширно,
и так заострено, что от оттенков жизни
глаз воспаляется, как поражённый током.
Я выеду в июле – я заехал в декабре.
Застыл во времени, как муха в янтаре.
Все птицы в клетках – и синица и журавль.
Опять, как будто, проплывающий корабль
схватить пытаешься за мокрый борт
в воде по пояс.
ночью был наверное дождь. Мокрые крыши.
вдоль по небу наверх не взойдёшь
дальше и выше
ошибешься и вниз упадешь
слышишь?
но хватает рука горизонт
ногу медленно ставит
на о два и на жидкий азот
и никто не заставит
отказаться сознательно от
и оставить.
Дополняя Иосифа Александровича
Музыка осы состоит
не столько из звуков, сколько из пауз.
Из того, что предстоит
более, чем из того, что осталось.
Давай я прослушаю твой
концерт для виолончели с мыслями
мухи, ещё живой
окруженной мертвыми смыслами?
Всё пройдет, помрет, расстроится,
растеряется в верстах.
Будут снова Будда с Троицей
объяснять мир на перстах.
Всё расстанется, раскрошится,
разойдется по рукам.
Всё забвеньем запорошится
словно время по векам.
Всё расстанется, раскрошится,
возвращаясь в отчий прах.
Все складные жизни сложатся.
Всё замолкнет на устах.
Все своею датой свяжется
словно ящик бичевой.
Все забытыми окажутся
вспоминая образ свой.
Все прекрасные стремления
прекратят срываться с губ.
И почти как преступление
прападёт твой скорбный труп.
И вот ты сидишь, окруженный вещами.
И целая жизнь у тебя за плечами,
Осколки от смеха и плачи ночами.
И платья и плачи и даль с парусами.
И как это мы не заметили сами
когда эту жизнь в колыбели качали?
Когда восхищались ее волосами
и дикозверино ночами кричали?
Другого не надо. Другое не дали.
Другое – другим. Мне и этого много.
Достаточно мы слов на ветер кидали,
прося пощадить неизвестного бога.
Напрасно. И здесь успокоиться б надо
и больше не трогать озябшие души,
пугая наличием рая и ада.
И кто вам сказал что у бога есть уши?
Люди идут.
Да, они знают куда идти.
Но мне невозможно,