Чтение онлайн

Орда угоняла скот в горы, укрывала его в лесах вокруг крепости. Ей было велено стеречь добычу и пленников до возвращения войска.

И когда тьма опустилась на землю, возле угасающих костров остался один человек - Радован.

"Я ночью не поеду! Бросили меня, как обглоданную кость! Хороша награда за мои муки! "Возвращайся в город!
– приказал Исток.
– В суматохе ты можешь спастись, потому что богачи бегут из города". Конечно могу. Но не надо гнать меня, как собаку. "Возвращайся в город! Возвращайся в Фессалонику, обрадуй их, все им расскажи и умоли их приехать сюда". Разумеется! Положи им в рот, а они уж, так и быть, сами проглотят. Вот она настоящая любовь! Старики должны отбивать девушек для женихов. "Сегодня же езжай, да побыстрее, очень прошу тебя, отец..." - передразнивал Радован Радо.

– Не поеду я ночью, сказал не поеду и не поеду!

Раздосадованный певец побрел в Топер и принялся рыскать по подвалам. В претории он обнаружил нетронутый запас вина и провианта. Воткнув в землю факел, он тут же разложил костер и принялся за ужин. А поужинав, так часто прикладывал ко рту кувшин с вином, что и не заметил, как погас огонь. Тогда старик положил под голову глиняный горшок и уснул.

Когда по Константинополю разнеслась весть о вторжении варваров, худое лицо Управды побледнело. Всю ночь горел светильник в его комнате, и каждый час силенциарий докладывал ему о новых зверствах варваров, о которых рассказывали беглецы. Деспот проклинал Тунюша, то и дело взглядывал в окно на возведенный купол святой Софии и молил эту святую даровать ему мудрость.

Если у Юстиниана от неожиданных забот лопалась голова, то императрицу нашествие варваров радовало. Она не сомневалась, что это дело рук Истока. Ее соглядатаи не пропускали мимо ушей перешептывания в кабаках, замечали перемигивания на форумах, до них доходили разговоры солдат и громкие вопли голытьбы, нахлынувшей осенью в город. Собственно, все в Константинополе считали, что поход варваров, которые подобно регулярному войску атакуют императорскую армию, возглавляет Исток. Тщеславную женщину не беспокоил ущерб, нанесенный славинами империи. И хотя она ненавидела Истока лютой ненавистью, она была настолько суетна, что ненависть соседствовала в ней с гордостью - она любила великого полководца Истока. Ее лишь беспокоило, как бы Управда не проведал о том, что именно она раздула в душе варвара страшное пламя мести. Подобно обнаженному мечу, сверкнувшему вдруг в ночи и опустившемуся на шею, пришло воспоминание о его письме. Давно уже был уничтожен тот кусочек пергамена, давно не появлялся перед Управдой ни один из тех сенаторов, что слышал тогда послание магистра педиум. В тот раз повелитель не поверил. Но ведь сейчас, в это тревожное время, кто-нибудь может шепнуть ему: "Это - Исток, это - Орион, которого императрица..." Она подумала об Асбаде, который интриговал вместе с ней и для нее, и ее окатил холодный пот. С тех пор как он не смог возвратить ей Ирину, не смог выполнить ее приказа, она возненавидела его и старалась всячески унизить. А вдруг магистр эквиум станет мстить ей, вдруг он вздумает пойти к Управде?

В глазах ее потемнело, хотя роскошные светильники сеяли вокруг волшебный свет. Она знала, что деспота мучает ревность. Сколько раз она уже отводила ему глаза, сверкавшие подозрением, сколько раз успокаивала страстным объятием, притворно пылким поцелуем. Что будет, если Асбад, который столько знает, теперь заговорит и подорвет веру Управды в нее?

– Вон, вон из дворца! Пусть идет на славинов!

Глубокой ночью, надев простое холщевое платье, распустив волосы и подвязав платком голову, Феодора в образе кающейся монахини пошла к императору.

Управда мрачно ходил по комнате. Беззвучно подняв занавес, Феодора остановилась у входа. Деспот повернулся к двери и, не веря своим глазам, в изумлении воздел высохшие руки. Феодора молча склонила голову.

– О августа!
– печально воскликнул Управда и, поспешил навстречу жене, обнял ее. Лицо Феодоры спряталось на его груди.
– О святая, моя единственная, кто ранил твое сердце? Отвечай, во имя господа, чем ты огорчена?

Он провел рукой по ее волнистым волосам, пряди которых выбивались из-под платка. С трудом подняла она лицо и посмотрела ему в глаза.

– Разве пристала императрице сверкающая диадема, когда под грузом забот склоняется голова величайшего повелителя земли и моря?

Усталые глаза Управды вспыхнули жарким пламенем, которое может зажечь лишь могучая любовь. Дрожа, он прижал ее к своей груди и поцеловал.

Она отступила на шаг.

– О деспот, свет в моей комнате не погас, ибо не погас он у тебя. Я долго размышляла, как помочь тебе. И у меня родилась мысль, которую, надеюсь, ты не отвергнешь, как не отвергал моих советов раньше, никогда о том не жалея.

– Я не отвергну твоего совета! Мудрость господня сопутствует тебе!

– Кого ты пошлешь против варваров? Нет полководца, нет воинов, считаешь ты? Есть полководец, есть воины! Твои солдаты бездельничают в Цуруле, а безделье губит лучших всадников; есть полководец в Константинополе, пусть он идет на варваров, пусть победит славинов. Этот полководец - Асбад.

Мгновенье Управда колебался: конница В Цуруле охраняет город, но почему бы ей в самом деле не выступить сейчас против варваров?

– О мудрая! Я отолью из золота пятисвечник в дар святой Софии, вдохновившей тебя. Быть по сему!

– Ты колебался, ибо ты страшишься за столицу. Не бойся. Трон, на котором мы сидим, - незыблемый. Если будет нужно, на стены выйдет Феодора! Никогда и ни за что не смогут варвары поколебать трон христианских владык!

Взволнованная Феодора подняла вверх правую руку, сверкнул ее белый локоть. Управда коснулся его и жадно поцеловал.

Императрица вышла, на губах ее играла тихая усмешка. Но войдя к себе, она бросилась на диван и разразилась безудержным хохотом, словно девица с ипподрома, обманувшая двух любовников, чтоб насладиться с третьим.

До утра Управда размышлял над советом Феодоры. Он и сам думал о коннице в Цуруле. Но совсем оголять ворота Константинополя? Нет! Она сказала: "Пойду на стены!" Да, она права. Константинополь оборонять не трудно.

И он написал указ, в котором назначил Асбада, магистра эквитум, командующим императорской армией во Фракии и Иллирии, обязав его прогнать варваров за Гем и Дунай. Немедля продиктовал он особое распоряжение о том, чтобы все крепости в Атике, Фракии и Мезии, все города, и прежде всего Дренополь, передали под начало Асбада две трети своей пехоты и конницы, дабы он со своей армией мог очистить страну от варваров.

Наутро Асбад был приглашен к императору, и тот собственноручно вручил ему указ. Асбад поцеловал ковер; когда он принимал пергамен, рука его дрожала. Он прекрасно понимал, что с этой минуты его ждут или лавры или смерть.

Копыта коня застучали по граниту форума, и полководец Асбад бросил последний взгляд на императорский дворец - на ту его половину, где находились покои Феодоры. Ему почудилось, будто он слышит смех. Он резко отвернулся, яростно вонзил шпоры в коня.

К вечеру гонцы развезли указ императора по провинциям. Асбад в сопровождении нескольких офицеров прибыл В Цурулу и принял командование. После долгих раздумий он решил дождаться в лагере сбора всего войска Но, узнав, что славины стоят у Топера, отказался от своего замысла и за ночь разработал новый план.