Под солнцем свободы
Шрифт:
Радован услышал и злобно повернулся.
– Сбрось варвара, сбрось, пожалуйста! Варвар пойдет своим путем, а наши головы будут валяться в траве, как срезанные тыквы. Клянусь Христом!
Радован неловко перекрестился.
– Молчи! Ступайте себе дальше и не мешайте господину отдыхать в своей повозке. От смерти его спасут наши копья и мечи.
– Да, мы поехали б дальше, будь у нас такое же собачье сердце, как у тебя! Но мы должны спасти Эпафродита и никуда не пойдем отсюда.
Квадрига остановилась возле них. Прекрасный дамасский ковер, защищавший колесницу от солнца, раздвинулся, и за ним блеснули серые глаза грека Эпафродита.
– Эпафродит, Эпафродит!
– кричал Радован.
Купец кивнул всаднику. Тот склонился к повозке.
– Чего хочет этот варвар?
– Говорит, будто хочет спасти тебя от смерти, господин! Он вроде не в своем уме.
Грек раздвинул рукой ковер и встал в повозке. Гладко выбритое лицо его украшал острый, с горбинкой нос. В маленьких глазках словно горели потаенные огоньки. Прозорливость и мудрая расчетливость светились в этих глазах.
– Пуст варвар приблизится.
Радовану велели спешиться. Со стоном, страшно уставший, он слез с высокого коня, непрерывно утирая пот и тяжко вздыхая.
– Быстрей говори, чего ты хочешь! Мы спешим. Если голоден, тебе дадут хлеба, если тебя мучит жажда, ложись на брюхо и пей. Вот вода!
Величественным жестом Эпафродит указал на реку.
– Я не нищий, господин. Музыканты никогда не попрошайничают. Если не дают люди, то им дают земля и небо!
Эпафродит опустил ковер, кони тронулись, квадрига заскрипела.
– Стой, Эпафродит! Ты идешь на верную смерть! Тунюш тебя поджидает в засаде!
– кричал Радован, держась за повозку.
Имя вождя гуннов произвело впечатление, кони остановились, всадники подскочили к славину.
– Ты лжешь, варвар! Несколько дней тому назад Тунюш был в Адрианополе, он вез с собой императорскую грамоту!
– Христос, твой бог, пусть вернет тебе зрение! Взгляни на этих коней! Чьи они? Гуннов, Тунюша. Мой сын их выкрал. Вчера вечером мы пели и играли гуннам. Тунюш был совсем пьян, язык у него развязался, он назвал твое благородное имя и сказал, что сегодня ночью тебя ограбит. Я пожалел тебя, и мой сын, рискуя головой, угнал этих коней, хотя он тебя не знает. А теперь посмотри на меня! Видишь кровь на ногах? Это потому, что я гнал изо всей силы, чтобы спасти тебя, а у этой клячи спина словно грабовая ветка!
Эпафродит высунулся из повозки; в глазах его мелькнуло выражение доверия; он осмотрел коней, всадники закивали головами, потому что все видели гуннов в Адрианополе.
И тут Исток, ни слова не понимавший в их разговоре, вдруг закричал:
– Гунны! Гунны!
– Унни, унни!
– шло из уст в уста.
Все повернулись. Навстречу им мчались два всадника. В одно мгновенье копья устремились на них. Эпафродит выбрался из повозки и вскочил на резвого арабского скакуна, привязанного сзади квадриги.
Даже Радован в мгновение ока взгромоздился на коня, позабыв о своих недугах.
– Двое! Они скакали за нами! Ловите их!
– кричал он.
– Подождите!
– приказал Эпафродит.
Он уже хорошо различал гуннскую сбрую - так близко подскакали всадники. Вдруг гунны замерли на месте. Они узнали повозку Эпафродита и среди прочих коней разглядели двух своих, а на них Истока и Радована в белых рубахах. Прокричав славинам гуннское проклятье, они повернули и молниеносно скрылись из виду.
– Ну, как, Эпафродит, ты по-прежнему считаешь, что я лгу?
– Ты прав! Назад! Тунюш - опасный разбойник.
Тяжелая повозка повернула. Охрана теперь скакала позади, чтоб оберегать господина со спины.
– Чем мне наградить вас?
– спросил купец Радована.
– Позволь нам сопровождать тебя в Константинополь. Мы туда держим путь.
– Хорошо, вы поедете со мной и остановитесь в моем доме. Предстоят великие празднества, с ночлегом придется трудно, поэтому вы будете моими гостями.
Радован подмигнул Истоку, который ничего не понимал, однако сообразил, что все в порядке.
– Еще одна просьба, господин. Можно мне пересесть к вознице? Я очень устал!
Эпафродит позволил.
Кони помчались по дороге, колеса застучали, облако пыли поднялось следом.
Той же ночью Баламбак вернулся к Тунюшу.
– Голову!
– заревел вождь.
– Бери мою! Славины нас предали. Эпафродит вернулся в Константинополь.
Тунюш заскрипел зубами.
– Кто рассказал о нашем умысле этим псам? Смерть ему!
– Баламбак, твой раб, говорит тебе: вино открывает тайны!
– Так пусть оно погибнет, как я уже сказал!
Баламбак вспорол меха: вино потекло на землю.
И пока рдел на земле благородный напиток, Тунюш поклялся золотым саркофагом Атиллы и его жены, прекраснейшей Керки, что кровь славинов потечет рекою.
11
Недаром еще Светоний упоминает о том, что великий воин и мудрый правитель Юлий Цезарь решил перенести столицу громадной Римской империи на Восток. Однако кинжалы пронзили его сердце; тяга к Востоку уменьшилась, но не умерла. То, что замышлял Цезарь, то, что скрывалось под тогой, которую оросили кровью кинжалы заговорщиков, - совершил Константин. Железный властелин стремился уйти подальше от Рима, где каждый камень вопиял о свободе, где колонны Капитолия издевались над ним и обвиняли его в тирании. На Восток! Там царят Ксерксы, неограниченные владыки имущества и жизни своих подданных.
И вырос город в ослепительном сиянии, со сказочной быстротой, словно фата моргана среди песчаного моря. Престол, диадема и порфира засверкали над краем - истинным сердцем трех континентов. Поднялся Константинополь новый Рим - возле синей Пропонтиды, на семи холмах, подобно древнему Риму. Дворцы разместились у моря, по склонам, единым величественным амфитеатром, на котором словно разыгрывалась трагедия истории города. Оживились водные дороги, выросли на них леса мачт, крылья парусов накрыли их, словно стаи птиц. И потекло зерно с севера и юга, по Боспорту и Пропонтиде, богатства Архипелага и Египта собирались здесь, африканское и европейское искусство состязалось, кому из них царить на площадях Нового Рима. Караваны проложили новый путь через Малую Азию, из Фракии повалили толпы торговцев. Весь мир пришел в движение, качаясь на могучих волнах, и все волны стремились к сердцу, к Константинополю, лежавшему словно огромный драгоценный камень на сказочном берегу, окаймленном с двух сторон диамантами сверкающих вод, а с третьей выложенном смарагдами зеленых холмов.