Под солнцем свободы
Шрифт:
– Отец, ведь Тунюш сам демон!
– снова окликнул он Радована.
– Послушайся меня, сынок, не трогай его!
Исток дрожал от нетерпения.
– А ты понял, сынок, что говорил пьяный Тунюш о купце?
– Я не все понимаю по-гуннски.
– А Радован понял. Гунны поджидают здесь богатого купца, чтоб завтра вечером напасть на него и ограбить. Я придумал, как нам спасти его.
– Значит, я зарежу Тунюша!
– Нет. Ты укради двух лучших коней. Мы сядем на них и предупредим купца. Он будет нам благодарен, на славу угостит нас в Константинополе, а Тунюш останется с носом. Понял, сынок?
– Все понял, отец. Но коней сторожит гунн.
– Он заснет, а у тебя есть нож! Я подожду тебя на краю долины!
Они расстались, две тени беззвучно исчезли в зарослях. Радован осторожно пробирался вниз по холму, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Все было спокойно. От костра по-прежнему доносился храп. Путь был не из приятных, и, когда колючки цеплялись за одежду, старик сердито бранил Истока:
– И зачем я тащу с собой этого барана! Еще свою голову потеряешь!
Но тут же он успокаивался, и сердце его радовалось при мысли о ярости Тунюша и дорогих подарках, которыми одарит их Эпафродит. Правда, в голову ему приходила и мысль о том, что будет, если он снова встретится с Тунюшем.
"Как-нибудь обману его!" - утешал он себя, торопясь по опушке леса к выходу из долины.
А Истока не беспокоила ни ярость вождя, ни награда торговца, - он думал только о мести и досадовал, что не сумел вонзить нож в сердце Тунюша. Но так хочет отец. Надо пересилить себя.
Ласка вряд ли пробралась бы беззвучнее Истока. Ни один лист на ветке не дрогнул и не зашевелился. Вскоре он услышал фырканье коней. Некоторые паслись, другие лежали.
Где гунн?
Ночь стояла темная; это было и на руку Истоку, и нет - в темное враг был не заметен. Исток выполз из леса и увидел черные тени лошадей, неторопливо передвигавшиеся по лугу. Юноша вдруг подумал, как было бы хорошо, если бы с ним не было Радована. Он подобрался бы к костру, бесшумно убил Тунюша, вскочил на коня и умчался. Но Радован стар, он не может быстро ездить. Надо искать сторожа.
Исток долго сидел в высокой траве, глядя во все глаза, но никого не увидел.
"Может, он заснул, и я могу просто угнать коней!"
Он уже было совсем решился подползти к лошадям, как вдруг на одной из них возникла длинная темная тень.
"О вурдалак! Гунн сел на коня! Что делать?"
На мгновение Истока оставил разум, и ему показалось, что все пропало. Он тер лоб, придумывая, как заставить гунна сойти на землю. Он долго раздумывал, но ничего путного не приходило в голову. "Разве замяукать рысью, - нет, он и близко не подойдет. Завыть волком, - может, и подойдет. Да что толку - сгонит лошадей в кучу да еще кого-нибудь кликнет".
Внезапно его осенило. Он забрался в кусты и заплакал тоненьким голоском, словно обиженная девочка. Тень на коне дрогнула.
Исток заплакал громче.
Тень слезла с коня. В траве зашелестели шаги. Исток различил очертания высокой сухощавой фигуры, замершей возле куста. Он взялся за нож. Гунн не двигался с места, Исток еще раз заплакал, зашуршал в траве и встал на пень.
Тень шевельнулась и быстрыми шагами пошла к нему. Исток увидел в руках гунна меч. Ему стало жарко, по телу побежали мурашки. Он приготовился к прыжку.
Гунн стоял уже возле самого куста.
– Кто там?
– спросил он негромко.
Исток молчал. Сторож немного постоял, потом нагнулся и раздвинул кусты. Увидел белую рубаху Истока. Тот снова заплакал.
Гунн спокойно раздвигал кусты. И когда ветка коснулась Истока, славин, как рысь, бросился на гунна. Кусты помешали гунну замахнуться мечом, он крикнул, но крик его тут же замер. Исток схватил его за горло, сверкнул нож, и гунн рухнул на траву...
Истока била дрожь. Он снова залез в кусты и прислушался. Тишина.
В мгновение ока он оказался на лугу, быстро взнуздал двух коней, вскочил на одного из них и скрылся в долине.
Из кустов показалась белая фигура Радована. Он взобрался на коня. Копыта застучали по дороге, ведущей через Адрианополь в столицу.
10
Угрюмым проснулся Тунюш на следующее утро. Солнце уже сияло вовсю. Под глазами у гунна были багровые круги, но он подпирал рукой тяжелую голову и недовольно жевал пересохшими губами. Раб стоял наготове, чтобы, как только вождь встанет ото сна, подать ему в расписной чашке суп, который он мастерски варил из горьких кореньев и птичьей печенки. Тунюш всегда опохмелялся этим супом. Но сегодня он взял чашку, глотнул раз, другой и выплеснул остальное на землю.
– Вина!
– заревел он.
Тунюш опрокинулся назад на попону, протирая болевшие глаза. Раб быстро налил вина из меха и, как изваяние, застыл перед Тунюшем. Тот долго не принимал чаши у него из рук.
Вдруг, незваный, перед ним склонился старейшина из сопровождавших его гуннов.
– Мой господин, сын величайшего короля Аттилы, твой раб приветствует тебя и...
– Седлайте коней и двигайтесь к северу. Там, где Тонзус поворачивает на запад, - ждите. Остальным - немедленно в засаду на Эпафродита.
– Твоя воля, господин. Но только позволь твоему рабу вымолвить слово!
– Говори!
– Беда случилась ночью! Сторож убит, двух добрых коней угнали.
Яростью вспыхнули глаза Тунюша, казалось, они вот-вот выскочат из орбит. Он скрипнул зубами и с такой злобой ударил стоявшего перед ним на коленях раба, что тот застонал.
– Псы! Зачем господину псы, когда он спит? Чтобы стеречь его. А вы не стерегли меня! Вы не псы, вы гнилые грибы, падаль, которой гнушаются даже добрые орлы! Подайте мне бич!
Тунюш вскочил на ноги, схватил бич и, словно огнем обжигая, стал хлестать всех, кто попадался ему под руку. Убитого гунна он велел хлестать за то, что тот был плохим сторожем. Труп он не разрешил закапывать, повелев оставить его на растерзание волкам и лисицам.
Немного охладив таким образом свой гнев, он вернулся на ложе и призвал к себе старейших.
– Говорите, кто угнал коней? Кто убил сторожа?
Слово взял Баламбак.
– Господин, ты сам хорошо знаешь, кто то негодяй, что коснулся твоих коней! Но коли ты требуешь, твой смиренный слуга скажет. Баламбак пошел и измерил следы в болоте и следы возле огня. И смотри, господин, это оказались следы того славина, которого ты вчера вечером дружески угощал.