Под солнцем свободы
Шрифт:
В ожидании Абиатара грек прилег на воздушные шелковые подушки, и его тщедушное тело утонуло в мягком ложе. Мерцал светильник. Языки пламени, рожденные чистейшим маслом, тянулись высоко вверх и перегибались через края позолоченных чаш в форме граната. Хмуро и тревожно глядел Эпафродит на потолок. Сухими пальцами он барабанил себя по лбу, хладнокровно вынашивая планы отмщения. Когда он сталкивался с запутанным узлом и остроумным решением рассекал его, подобно тому как меч Александра рассекал узел фригийского царя Гордия, на губах его мелькала довольная улыбка.
Услышав тихие шаги и узнав Абиатара, Эпафродит не встал, чтобы встретить его.
– Мир тебе, Эпафродит!
– приветствовал его удивленный Абиатар.
– Мир Христов да пребудет и с тобой, Абиатар!
– Ты призываешь меня в полночь, сам же лежишь, словно всласть поел и ждешь друга, чтоб перекинуться в кости!
Если мы бросим кости, Абиатар, я предсказываю, что в выигрыше будешь ты!
Эпафродит поднялся.
– Присаживайся и сразу начнем!
– Клянусь Моисеем, я не понимаю тебя!
– Скоро поймешь и без Моисея и без талмуда, если только ты не оставил свой разум у прекрасной Сарры!
– Ты в хорошем настроении, Эпафродит! Я не обижаюсь!
– Послушай! Время идет!
Он повернул песочные часы.
– Заступает вторая полуночная стража. Я спешу! Ты молод, Абиатар, решителен, и я часто удивлялся таланту, с которым ты совершаешь сделки. Поэтому я уважаю тебя, поэтому-то и призвал тебя. Согласен ли ты купить у меня дом, пристань, сад, - короче, все, кроме меня самого. Я слишком старый товар, и тебе ни к чему!
Абиатар меньше бы изумился, услышь он, что Феодора уходит спасаться в пустынь. Желание Эпафродита продать лучший торговый дом в Константинополе было непостижимо.
– Не шути со мной, Эпафродит! Я работал до полуночи, устал, и мне жаль ночи и отдыха.
– Не трать попусту слова! Отвечай!
– Согласен!
– Вот купчая с ценами до мельчайших деталей. Прочти и подпиши, если ты согласен. Если нет, скажи сразу, я продам другому!
Бледное лицо гостя вспыхнуло, когда грек развернул перед ним большой свиток. Он углубился в цифры, глаза его взволнованно перебегали со строки на строку. Эпафродит не обращал на него внимания. Он погрузился в созерцание тонкой песчаной струйки в часах.
– Подписываю!
– оживился Абиатар, прочитав свиток.
– Но что с шелком? У тебя его немало, а в купчей ничего не указано.
– Под моей крышей нет ни клочка. Все продано.
– О-о-о!
– поразился Абиатар.
– Ну, хорошо, подписывай. Но прежде поклянись мне предками, иерусалимскими храмами, могилой и прахом Авраамовым, что не обмолвишься ни словечком, пока я не исчезну.
– Говоришь загадками, Эпафродит.
– Клянись!
– Клянусь!
– Теперь подписывай! Но дату купчей, которую я не поставил, отодвинем на год назад!
Снова удивился Абиатар.
– Торопись, или я продам другому!
Абиатар расписался и поставил дату, которую просил Эпафродит. Тот, в свою очередь, поставил подпись, свернул свиток и отложил его в сторону. Потом вынул чистый папирус, положил его перед евреем и стал диктовать:
"Эпафродиту, пресветлому господину. Поскольку я намерен занять дом, который купил у тебя год назад, пожалуйста, прими меры, чтоб я мог через месяц поселиться в нем. Абиатар".
– Готово. Твое письмо я спячу вместе с купчей. Когда ты получишь ее, отсчитывай деньги - и на следующее утро дом будет пуст. Но помни, ты поклялся молчать! Иди!
Абиатар оторопело стоял, ему хотелось еще что-то сказать, но грек махнул рукой, и он распрощался.
Сев в носилки, Абиатар потирал руки от радости, что отныне будет первым купцом в Константинополе. Но тут же он, правда, задумывался и с опаской бормотал про себя:
– Тайны, какие-то тайны!
Эпафродит тоже радовался. Повернувшись в сторону дворца, он поднял сухую руку и произнес:
– Приходи, августа, приходи за шелком! Возбуди против меня иск, чтоб забрать дом и мое золото! Понравились тебе мои сады, порезвиться в них захотелось. Ха, вероломная! Ты думала, что вы, самодержцы, забрали у нас, греков, и мудрость нашу! Есть еще кое-что в наших седых головах, хватит, чтоб разорвать твои сети, как паутину, проклятая!
Эпафродит разгорячился, его глаза полыхали огнем, он быстро скользил по гладкой мозаике.
"Я многим пожертвовал, - думал он, - тысячи золотых монет канули в море, я выбросил их, как гнилые плоды. Но у меня достаточно денег, чтобы прожить спокойно и без забот до самой старости, чтобы возлежать на коврах более прекрасных, чем у августы, чтобы услаждать взгляд более драгоценными произведениями искусства, чем те, что есть в Большом дворце. Да я пожертвовал бы и этим, я спал бы на голых досках, только бы умереть с уверенностью, что злобная змея побеждена. Я спас от нее шелка, сохранил дом, теперь речь идет об Ирине и Истоке, и, конечно, обо мне самом. Для побега нужны хорошие кони, славинам понадобится оружие. За одну ночь мне этого не достать. Восемь дней, лишь восемь дней надо мне от судьбы, а потом я лягу и скажу: "Конец! Пусть приходит великий день, и вечная осень накроет меня. Теперь приходи! Эпафродит с радостью приветствует тебя!"
Пока он обдумывал детали побега, на море засверкали первые лучи зари. Вдруг он услыхал во дворе какой-то шум.
– Исток вернулся!
Грек вышел навстречу юноше в перистиль, думая переговорить с ним о лошадях и оружии, которыми следует снабдить всех, кто вместе с ним пойдет через Гем.
Ступив на мраморный пол под тонкими коринфскими колоннами, он услыхал посреди двора громкий смех. Толпа рабов сгрудилась вокруг кого-то и весело хохотала. Сквозь смех слышались струны, хриплый голос пел озорную песнь.
Эпафродит разгневался. В такие минуты, когда решается его участь, рабы орут и веселятся. Быстрыми шагами он подошел к ним.
– Псы!
– раздался его крик.
Люди склонились в ужасе, колени у всех подогнулись.
– Прости, господин, прости, смилуйся над нами!
– в один голос умоляли они.
Над коленопреклоненной толпой в сером сумраке утра поднялась расплывчатая фигура в длинной одежде.
– Эпафродит, светлый господин, Радован приветствует тебя!
Мрачное лицо купца прояснилось, когда он увидал пошатывающегося Радована. Он ласково поздоровался с ним.