Подвенечный саван
Шрифт:
– Я понял, – буркнул Лавров и тут же снова исчез в комнате…
Глава 7
– Я же говорил тебе, малышка, что ничего из твоей затеи не выйдет.
Час спустя Жэка сидел на старой софе в захламленной комнате своей тесной квартирки, гладил дочку по голове и уговаривал не плакать.
– Пап, он меня совсем не замечает, понимаешь?! – ревела Лерка, прижимаясь к его провонявшему куревом и потом свитеру. – Я для него пустое место! Просто пустое место! Как в детстве! Он смотрит на меня, как в детстве!
– Я тебя предупреждал.
Жэка с болью глядел на вздрагивающие худенькие плечи дочери. Ему очень, очень, очень было ее жалко. Ее юное сердечко страдало, надрывалось и болело. Но он не мог ей ничем помочь. Это не расшибленные коленки, эту боль зеленкой не прижжешь.
И Лаврова приструнить он не мог. Тот был не виноват. Он вообще ни о чем таком не подозревал. Лерка сама затеяла эту любовную возню, решив, что раз Саня теперь пострадавший, то может стать и покладистым. Ага, как же! А то он Саню не знает! Даже Машке не удалось его захомутать – шикарной диве с положением и умом, а тут пигалица какая-то глазастая. Он, конечно, изначально был против всей этой дурацкой затеи. Изначально. И как мог долго отстаивал свое нежелание идти у Лерки на поводу. Но потом под гнетом ее доводов сдался.
– Мать выходит замуж, па, ты понимаешь? – бесилась доча и носилась по его квартире, пиная табуретки. – Я ей не нужна! Вовсе не нужна! Мне даже кажется, что она начала меня ревновать к своему хахалю, па! Ты хочешь, чтобы я там жила и мелькала у него перед глазами?! Чтобы он вожделал меня?
– Вожделел, – поправил ее Жэка, стискивая зубы и кроя про себя матом свою бывшую.
– Пусть так! Но ты же этого не хочешь?! – сверкала Лерка черными глазищами в его сторону. – Не хочешь, чтобы он со временем начал меня лапать?!
– Нет, – потихоньку сдавал свои позиции Жэка, скрипя прокуренными зубами.
– И чтобы я поселилась у тебя тут, тоже не хочешь?
– Нет. Где тут, Лер? – Отец беспомощно разводил руками, обводя свою неухоженную тесную берлогу. – Я здесь остался один на условиях, что у тебя будет нормальное жилье с матерью после нашего развода. И дом матери своей продал для этих целей.
– В общежитие идти?
– Нет!
– Тогда я поеду к нему! Поеду! И не смей меня отговаривать!
Тогда он не стал отговаривать. Теперь пришлось уговаривать.
– Ты, па… – Лерка подняла красное зареванное лицо. Проговорила со всхлипом: – Пробил номер «Форда»?
– Угу, – кивнул Заломов.
Он встал, подошел к старенькому низкому серванту, доставшемуся ему от тещи, для вида порылся в узком ящике. Он знал наизусть, чья это машина. Просто тянул время. Чтобы Лера успокоилась, отвлеклась немного. Чтобы самому подумать, пока не поздно: а надо ли ей знать об этом? О том, что машина эта непростая?
Но Лерку провести было сложно. Невозможно было ее провести.
– Па, чего ты копаешься? – Ее заплаканные глазищи подозрительно прищурились, она фыркнула, как маленький котенок. – Чего время тянешь, па? Что-то не так с этой тачкой, да?
– Вот ведь! – делано хохотнул Жэка, возвращаясь к ней на продавленную софу с бумажкой, которую ему вручили ребята в отделе. – Настоящая дочь опера! Горжусь тобой!
– И что за тачка? – Лера выхватила из его рук бумажку, прочитала вслух. – Гришин Иван Сергеевич. Улица Заозерская, дом четырнадцать. Квартиры нет, значит…
– Значит, живет наш Гришин в особняке двухэтажном, а может, и трех… – пояснил нехотя Жэка, отбирая у дочки записку.
И тут же подумал, что лучше бы он эту записку сжевал при получении и прочтении. Вон как глазенки мгновенно загорелись у чада. Не ровен час сама туда полезет – в это логово растления.
– То есть, пап? Ты хочешь этим сказать, что он богат?
– Почему хочу? Я и говорю. Гришин этот богатый мерзавец, сколотивший себе состояние в девяностых еще и приумноживший его в энное количество раз.
– Не понятно… – Доча задумчиво покусала нижнюю губу. – Он что же, сам Лаврова по голове огрел? Но зачем?! Что он ему сделал? Или не сделал? Когда-то давно? А, пап? И теперь это мелкое сведение счетов? Лавров теперь не работает в полиции и можно оторваться и…
– Лера, дочка, остановись. – Жэка поморщился.
Ему отчаянно хотелось курить. И не сиди напротив него Лерка, он давно бы уже засмолил сигарету, роняя пепел на свитер и протертый до дыр ковер. И даже не удосужился бы форточки открыть, потому что запах курева ему не мешал. Как раз напротив. Он ему нравился, он делал привычной и обжитой для него любую территорию. Это была его вторая шкура, в которой ему было комфортно жить.
И за это тоже его ненавидела его бывшая жена.
– Пап, ну что? Что?! – трясла его Лера за рукав. – Что ты о нем знаешь, об этом Гришине?! Что ему сделал Саня?
– Ох-ох-ох… Лера, Лера…
Жэка провел ладонью по морщинистому лицу землистого цвета. Цвет его лица, со слов опять же его бывшей, предрекал ему скорую кончину, н-да. Он свидетельствовал о букете болезней. О том, что легкие его давно сгнили. А сердцу осталось стукнуть пару раз. И если он не бросит курить, то протянет он от силы полгода.
Это она так лет пять назад орала, завершая скандал таким вот предсказанием. А он ничего, живет пока.
– Лера, мы все что-нибудь кому-нибудь да сделали. Кого посадили, у кого родню потрепали. Работа у нас такая, понимаешь. – Он погладил темные волосы дочки, прижал к плечу ее безрассудную головку, поцеловал в макушку. – Саня был одним из нас. И дело Филиченкова его лично зацепило. Виталика, его напарника, подстрелили. Вот и…
– А при чем тут Филиченков? Мы же говорим о Гришине, пап!