Чтение онлайн

Тем временем к Седому спустились все остальные.

– Да вы что, с ума сошли?!
– разоралась мать.
– Стрелять, понимаешь, ночью, в чужом доме! Это ж сколько сейчас времени? Два часа? Три часа? Пан что, по ночам совсем не спит? И вообще, в кого, во имя господне, пан стрелял?! А?!

– Прошу прощения за то, что всех вас разбудил, - объяснялся своим спокойным, что больше всего и раздражало, голосом Седой.
– Я вовсе не собирался этого делать. Мне очень жаль. Я ошибся.

– Ошибся?! Ошибся?! А ну-ка, молодой человек, дыхните!

Лея с Кристианом, хихикая, показывали пальцем на пистолет Седого. Отец что-то там бубнил про немцев. Потихоньку все событие превращалось в дикий фарс, которого не постыдился бы и самый заядлый автор водевилей.

Проходя в сторону, Трудны заглянул в комнату, занимаемую гостем, где свет не горел. Разбросанное постельное белье на кровати, рядом раскрытый чемоданчик, на столике книжка, лежащая кверху оправленной в ткань обложкой.

– Идите спать, - буркнул он своим, протискиваясь к Седому.

Там он схватил его за плечо и затянул в комнату, решительно закрывая за собой двери. Доносящиеся из-за двери протестующие звуки лишь незначительно искривили губы на его лице. Но это выражение тут же превратилось в гримасу гнева.

– Ну, и в кого была вся эта канонада, - прошипел он, не отпуская плеча Седого.

Тот глядел ему прямо в глаза с расстояния в тридцать сантиметров. Левое веко задрожало в нервном тике, но, если не считать этого, во всем остальном Седой удивительно держал себя в руках.

– Прошу прощения, - сказал он, так акцентируя слова, что было ясно: больше он это предложение не повторит.

– Так в кого же?
– повторил Ян Герман чуть ли не по слогам.

– Ни в кого.

– Просто так, ради салюта?

– Отпусти.

– Послушай, ты вообще нормальный?

Седой вырвал плечо из захвата Трудного и уселся на кровать. Пистолет вынул из-за пояса и бросил на тряпки, заполнявшие чемодан.

И молчал.

Гам за дверями понемногу утих. Трудны стоял, подпирая двери, сунув руки в карманы халата, и глядел на Седого. Тот сидел, сгорбившись, опустив руки между коленей, как будто его бицепсы неожиданно полностью атрофировались, и мертвыми глазами пялился в ночь за окном. Лампу не зажигали, достаточно было и Луны. Седой молчал, и Трудны сам уже начинал понимать палящую боль, таившуюся в этом его молчании.

– Тут кто-то был?
– тихо спросил он, невольно подлаживаясь под тон гостя.

Седой отрицательно покачало головой. Его белые волосы были всклокочены.

– Так что же?

Но тот не промолвил ни слова.

Ян Герман постоял так еще несколько минут, затем отклеился от двери и буркнул:

– Утром сваливаешь. Я не хочу тебя здесь видеть.

И вышел.

5

Ян Герман Трудны брел по двору своей мастерской по направлению к полуоткрытым главным воротам. Кулаки он спрятал в карманах, плечи повисли. В голове клубились пьяные мысли.

Выпал снег, и все цвета куда-то исчезли. Да что же это такое, что везде я вижу одну только печаль. Снег, значит зима, еще одно время года; один год заканчивается, и скоро будет новый. Это печаль времени: ни весна меня не утешит, ни лето. Жизнь растрачивается все быстрее и быстрее. А ведь когда был ребенком, время шло так медленно; бывали месяцы словно годы, бывали года словно десятилетия; помню дни, растянувшиеся словно декабрьский сон. А теперь - почти что и нет разрыва между утром и вечером, воскресеньем и пятницей. Время сделалось спрессованным. У меня воруют жизнь. Хожу по твердому, хрустящему снегу, перед лицом пар от дыхания, холодный ветер в лицо, вороны на выцветшем небе... Пускай даже и такое четкое - знаю, что его не запомню; это мгновение слишком уж похоже на сотни иных, с которыми познакомился еще в детстве. В повторах жизни нет. Память не станет пожирать того же самого во второй раз.

Он дошел до приоткрытых ворот, вышел на улицу. Гречный повернулся к нему, бросил окурок в снег и протянул руку в знак приветствия. Трудны руки как бы и не заметил.

– Идиоты, - пробормотал он.

– Ну-у, ничего ведь не случилось.

Трудны не стал комментировать. Он огляделся по безлюдной Кручей, поднял голову на небо; лишь бы не смотреть на блондина.

– Где же это твой молодой соколик?

– Кто?

– Косой. Что, уже не ходит за тобой? Надоело играться?

– Зуб у него заболел. Пошел к дантисту рвать.

– Что, все еще молочные лезут?
– с издевкой бросил в пространство Трудны.

– Ну, и долго это пан будет? Ведь это же просто случайность. Седой же ничего пану на зло не делал.

– А ты откуда знаешь? Может он вам рассказал, каким это чудом спутал мой коридор с тиром?

Гречный пожал плечами.

Теперь Трудны повернулся прямо к нему.

– Ну?
– прибавил он с нажимом в голосе.
– Сказал?

– Успокойся, пан. С каждым может случиться...

– Да ты что, головкой стукнулся? Это что же с каждым может случиться? Или хочешь сказать, будто Седой по причине исполнения всех этих ваших приговоров получил нервное расстройство, что время от времени вытаскивает пушку и палит в собственную тень? Вот так, случилось с ним! Ты что, блин, за дебила меня держишь?!

Гречный смешался.

– Пане не понимает...
– буркнул он себе под нос.

– Вот тут ты прав на все сто.

– Он... увидал.

– Что? Что увидал? Может привидение?

Гречный скривился и опустил глаза на собственные ботинки, которые тут же начал рьяно очищать от грязи и снега, вытирая их о выступ тротуара.

Трудны глазам своим не верил.

– Именно это он вам и сказал?
– отшатнулся он.
– Что стрелял в привидение...?

– Да успокойтесь, пан Трудны.

Эти слова разозлили Яна Германа еще сильнее.

– Уж если в моем доме имеются привидения, то я же имею право знать об этом, не так ли? Что это были за привидения? А? Гречный...? В кого он пулял? Привиделись ему сексоты или же те эсэсовцы, которых он отправил на тот свет? Он что, и вправду косой у смерти подрабатывает? Пошлите его на курорт, пускай головку чуток подлечит, иначе в один прекрасный день он пришьет вашего Майора. А то и самому себе пулю в голову выпустит. Ну? Гречный? Скажи хоть слово.