Чтение онлайн

Большая старая яблоня у дома, та, с которой она упала, стояла черная, корявая, кое-где на ней висели румяные яблоки. Он не чувствовал против нее давешнего озлобления. Сейчас она для него ближе, значительней иных деревьев стала. Он сел под ней на поставленную еще раньше лавочку, долго сидел, вникая в размашистый мерный скрип дерева.

Сад перед ним чернел изгибами голых деревьев. Казалось, это был уже мертвый сад, с остывшими, готовыми к зиме стволами, и яблоки, сорвавшиеся с веток, уже лишены живительных соков. Так зачем же они такие румяные, веселые? Почему нет в природе страха умирания, а есть смирение и покой?

До кладбища час ходьбы. Он выходил за садовую ограду и шел по скользкой, унылой дороге мимо скошенного жнивья, мимо березовой облетевшей рощицы с белыми легкими стволами и грустных изб соседней деревеньки. И все казалось ему — вся эта сиротская осенняя грусть оттого, что ее не стало.

Жить не хотелось. Он ложился на холодную рыхлую могилу, чтобы быть к Марии ближе, и просил, умолял ее взять к себе его бесполезную, лишнюю без нее жизнь. Он не слышал ответа, но знал, что уже не умрет.

Андреевна, как всегда шумливая, деловая, в черном старушечьем платке, к вечеру приходила на кладбище, чтобы увести его.

Она ставила перед ним бутылку, не торопясь выпивала и, замерев на минуту, становилась строгой, сосредоточенной и чужой. Потом набирала в себя воздух, лицо ее морщилось, как от боли, и высокий долгий крик разрушал кладбищенскую тишину:

— О-о-ой, голубушка ты ясная, кровинушка единая, чистая! За какие моря-земли улетела? Где искать тебя сизу голубю, безутешному…

Андреевна причитала, устроившись на зыбкой лавочке из бревешек. Она раскачивалась, низко клонясь вперед, и с каждым новым поклоном все ближе сгибалась к земле, ближе к той, которая там лежит, и вот уже, сползая на колени, касаясь лбом свежей земли, голос становился глуше, примолкал после удара лицом о землю, и, когда она молча выпрямлялась, слабый дрожащий звук, словно оборванная струна, появлялся из земной глубины.

Из глаз ее обильно текли слезы, смешиваясь с землей, застывший взгляд отражал дальнюю вечернюю зарю. Казалось, ничего она не видит, не понимает.

Ему хотелось прогнать Андреевну. Вся его прежняя жизнь возмущалась ее поведением. И вместе с тем он неравнодушно наблюдал, вслушивался в смысл чужих, откуда-то из прошлого слов и не смог отогнать от себя ревнивое чувство, что Андреевне ближе, доступней Мария, что она нашла к ней свою дорогу, на которую право есть только у него.

Замерев у земли, Андреевна поднималась, вытирала платком лицо и оглядывала Петровича ясными, словно промытыми глазами.

— Петрович! — укоряла она. — Че глядишь, как на ведьмачку? Слухай мине, вторь. Полегчает.

Она заставляла его выпить граненую стопку и, передохнув, снова начинала причитать, поворотив к закату строгое лицо.

Зрение его становилось острее. Мир вокруг начинал приобретать объем, ясность, остроту. Петрович словно врастал в него глубже, проникновенней с ним смыкался.

Он становился на колени, вжимал ладони в рыхлую землю — туда, к Марии его тянуло, — лицом склонялся к могиле, слушая, осязая ее глубину, и внутренняя боль, словно нащупав выход, стала выливаться изнутри тонким протяжным звуком. Он начинал подтягивать Андреевне, выводить голосом, вторить ей, и в этих темных, глухих, словно инородных словах вдруг угадывался тайный смысл, словно он тропинку к Марии нащупал, саму ее находил, немеркнущую, легкую, бестелесную.

Все небо уже было темным, только на западе тихо истаивала заря.

Дождавшись, когда угаснет последний свет, Петрович и Андреевна возвращались домой.

А утро снова было лишним, тяжелым, больным. Сгорбившись по-стариковски, он бродил по саду, сидел под яблоней, вспоминал прошедшую жизнь, удивляясь ее малости, и все понять пытался, где же теперь Мария, зачем была, если ее не стало, какой во всем этом смысл?

Яблоки на деревьях светились розовыми боками, словно веселые плутовские рожицы глядели сверху. Оттуда, с высоты, они видят конец жизни, смерть своего сада. И откуда бы им знать, раз они сами живут один сезон, что деревья возродятся вновь. Они и не знают — обрываются, падают, умирают.

«Мы дольше живем, — думал Петрович, — для нас понятна их жизнь: из семечка вырастет новое дерево, сохраняя вкус и цвет своего сорта. Может быть, с другой высоты видно, что и наша жизнь не кончается? Надо только суметь на эту высоту взобраться, и тогда станет ясно, что смерть человека — не смерть вовсе, а просто упавшее яблоко…»

Но разве нужна ему будет жизнь, если он не найдет в ней Марии?

Он ее встретил, из миллиона нашел одну. А мог мимо пройти. Неужели мог? Или эта встреча была для них предначертана и весь смысл их жизни к тому и сводился, чтобы им встретиться? А что потом произошло? Потом… потом сомкнулись их жизни и стали единой, неделимой. Потом сын родился. А дальше? А дальше ничего уже не было. Они вырастили сына и пустили его в дальнее плавание. А где их родители, его и Машины? Умерли. У него отец еще в войну, а мать недавно. Он в море был, даже на похороны не успел. Бедная она, бедная. Но вот сейчас-то он может признаться, что, как только появились Маша и сын, мать отодвинулась от него, стала не главным. Близким, конечно, дорогим, но во вторую очередь. Как это так? Почему? Вот и сын, Володька, тоже не приехал. В море он, это так, далеко. Но ведь и без моря он отдельно живет и даже не очень переживает, что они не ладят с невесткой. Наверное, закон есть такой всеобщий: детям все силы, все соки, на ноги их поставить, выпустить в дальнее плавание, а дальше жизненная задача выполнена, и в утешение — живите муж с женой, как сможете, для мира, для всеобщей жизни вы уже ничего не значите. Можете жить, а можете — как получится. Жизнь уже лишняя. Моя — лишняя, Марии — лишняя?

Все в нем противилось этой мысли. Если так, то почему, прожив столько лет, он никогда не чувствовал себя лишним? Как же раньше-то? Почему было спокойствие? Да потому, что не думал, некогда было. Жил и жил, как живется. А жилось разве плохо? С Марией, с друзьями, с морем. Весь мир объездил, по Японии, по Мадагаскару бродил. А Маша ждала и встречала. Жить бы да жить. Нет ее, и все кончилось, и жить не для чего. Где его друзья-приятели, в каких морях-океанах бороздят просторы? Разлетелись, разошлись по всему свету. Где его пароход? Правда, где пароход-то? Думал, жить без него не сможет, плакал, когда уходил. Всю жизнь он работал для Маши, для семьи и так, вообще, для лучшего будущего, для тех, кто после него придет, чтобы они уже с нового старта могли вперед шагать. Был ведь какой-то смысл. А знал он его? Нет, не знал. Но, наверное, без знания чувствовал. Теперь вот и пароход уплыл.

…А Маши нет и никогда не будет.

В этот день он тщетно ждал Андреевну. На кладбище она так и не пришла. Могилка оседала от времени и дождей. Земля стала плотная, неузнаваемая. Опустившись на колени, он приник к ней всем телом, прижался щекой. Холод могильной тишины обжег ему лицо.

Андреевна впала в жестокий запой. Его деньги, которыми она вольно пользовалась, предоставили ей такую возможность.

Сад ее осыпался. Стойкий запах гнилых фруктов доносил оттуда ветерок. По огороду бродили куры, расклевывая коричневые огурцы. Скулил некормленый Чук, гремя цепью, кидался на кур. Корова второй день оглашала деревню надрывным воем от нестерпимой боли, распиравшей ее вымя.