Чтение онлайн

– Как ребята? Все на месте?

Антон пожал плечами:

– Смотря о ком ты. Гарбузенко сидит. За взятку.

– Знаю.

– Емеля в главке, Дударев и Гималаев в «убойном». Остальные на месте.

– Поляк как?

– Зубрит очередной язык. Португальский. По-моему, уже пятый. Мечтает уволиться.

– И чего? Новое место не найти?

– Нет. Со старым не расстаться.

Рощин хмыкнул.

– Дед работает?

– На пенсии. Кумачев тоже.

– Неужели ушел? Пять лет собирался. А вместо деда кто?

– Вышегородский. Бывший зам девяносто седьмого.

– И как?

– Терпимо.

Дверь сзади хлопала все чаще и чаще, обдавая спину заунывным ноябрьским холодом. Монотонный гул голосов плыл в ушах, сливаясь с хрипами магнитофона, звяканьем посуды и женским смехом. Место было неудобным: отходящие от стойки постоянно толкали в правое плечо. От пива внутри все заледенело. Язык от табака свернулся в трубочку и стал как наждачка.

– Давай по водке? – предложил Антон, впомнив, что торопиться ему явно некуда.

– Сейчас возьму, – кивнул Рощин.

– Не надо. У меня есть. – Антон извлек из кармана бутылку.

– Не слабо, – покачал головой Рощин. – Тогда хоть закусить возьму.

– Лучше соку, – попросил вдогонку Антон.

Рощин принес тарелку бутербродов с колбасой, пакет «Тампико» и две рюмки.

– За встречу!

– Давай!

– Водка хорошая.

– Да, чистая.

– Майора получил?

– В январе.

– Я не дождался.

– Вернись и получи.

– Не смеши.

– А что? Тебя часто вспоминают.

– Матами…

– Не только. Особенно в следствии…

– Ну, это естественно…

– Особенно девчонки…

– Блин… Вечно все опошлишь. По пятьдесят?

– Легко…

Дверь крякала и крякала. Сиреневые слои дыма принимали замысловатые формы и моментально рвались, когда очередной страждущий устремлялся к стойке или выходил на воздух. Из динамиков сипел Лебединский. В углу безудержно хихикала какая-то девица.

– Почему ты ушел?

– Это сложно.

– Я попытаюсь.

– А почему ты ушел из РУОПа?

– Я же псих, душевнобольной. Ты разве не знаешь?

– Знаю. Я тоже… Но я попытался вылечиться.

– Получилось?

– Слушай, а «трубочника» не раскрыли?

– Кого?

– Ну мужика, который червяков ловил и на рынке рыбакам продавал. На Восстания его подрезали в хате. Помнишь?

– А-а… Не, не раскрыли, но я знаю – его Бес и Толик-Блудень завалили. Мне недавно шепнули. Но там же доказухи – ноль. Тем более это дело трехгодичной давности – оно ни в какую статистику уже не пойдет. Кто ж мне даст им заниматься. А что?

– Ничего. Просто запомнилось… А как мы с тобой и с Дударевым по пояс в болотах Синявино ползали в поисках корешей убиенного?

– Ну! А засаду ночью, на станции помнишь? Когда в билетной кассе грелись по очереди.

– Все не помещались. Кассирша святой человек.

– Жаль, немолода была.

– Заметьте: не я об этом вспомнил!

– По пятьдесят?

– По сто!

В зал вбежала собака. Рыжая с черными пятнами. Она появлялась здесь каждый день, но клички ее никто не знал, точнее, у нее было много кличек: за каждым столом ее называли по-новому. Она бегала по проходу, откликалась на все клички и получала свои кусочки. Антон называл ее Бедой. Она приходила постоянно, но когда уже никто не ждал, и всегда получала свое. Сегодня она была мокрой и всклокоченной, а желтые глаза смотрели радостно и хищно.

– Тебе же нравилось работать?

– Мне много чего нравилось. Мне надоело.

– Надоело работать?

– Надоело биться головой о непробиваемую стену.

– Иногда ее удавалось пробить.

– Слишком иногда. От головы уже ничего не осталось.

– Зато если…

– Я помню.

– Тут Наташка Шохина приходила. Помнишь такую? Вовка все-таки сорвался и снова подсел, по двести двадцать четвертой. Ну, это я по-старому.

– Жаль. Они же почти переломались. Как мы их крутили по квартире архитектора… Кайф!

– Мы! Ты ее колонул, а ему уже тогда и Бог велел. Я-то…

– Отстань! Если бы ты с репликой про ребенка не влез – я мог бы хоть наизнанку вывернуться, все без толку.

– Так почему ты ушел?

– Отстань, я сказал.

– По сто?

– По сто.

Снаружи быстро темнело. Стук дождя в оконные стекла заглушал даже голоса вокруг, которые становились все громче и громче по мере приближения ночи и опустошения посуды на столах. Где-то уже билось стекло. Антону давно перестал мешать сквозняк из дверей. Стало тепло и хорошо.

– Знаешь, кто больше всего убивался о твоем уходе?

– Ну?

– Инка Строева. Из дознания.

– Да ты чего?

– Ж-жестко! При ней о тебе ничего плохого говорить нельзя. 3-загрызет.

– Она же меня в упор не вид-д-дела. Я ее подругу по кабинету Таньку… Ну ты в курсе. Так Инна на меня волком смотрела.

– Правильно, поэтому и смотрела.

– У нее же муж в ОБО…

– Бывший муж.

– Да, круто…

– Поляк с Чергачевой живет, с идээнщицей.

– Помню, фактурная такая. Ну и?

– Нормально живут. Сам-то как?

– Как ветер. Твои-то в норме?

– Они да.

– Я нет.

– Собачитесь?

– Кошатимся! Ты когда вернешься?!

– Когда все дебилы в ментуре вымрут!

– Мечтатель. По сто?

– По пятьдесят.

– Хрен тебе! По сто!

Зал покачивался, как корабельная каюта в шторм. Дышать было почти нечем, и кто-то распахнул настежь входную дверь. Волна осеннего воздуха, хлынув вовнутрь, на мгновение остудила головы и заставила большинство сидящих замолчать и обернуться. На пороге, на фоне сверкающей в свете уличных фонарей сетки дождя стояла Беда и, повернув голову, смотрела в зал. Антон готов был поклясться, что ее желтые глаза улыбались.