Чтение онлайн

У выделенной командиром Томского Линейного батальона полуроты тоже было несколько животных. Все припасы на спинах солдат не унесешь.

А! Кстати! В полуроте оказалось сорок пять человек. Большая часть из этих, отправляемых полковником Владимировым, на край света, солдат были евреями. Кантонистами. Это такие люди, которых с раннего детства отбирали из еврейских семей, и отдавали на обучение в кантонистский батальон. По достижении совершеннолетия, лет этак в 16–17, мальчиков зачисляли в Российскую Императорскую армию. Чаще всего в инвалидные или линейные роты по окраинам обширной державы.

А командиром моим новым подчиненным был определен фельдфебель Герцель Цам. Фельдфебель — это воинское звание такое, а не фамилия. Что-то среднее между старшиной и старшим сержантом в Советской Армии. А может быть и то и это. В любом случае Герцель Янкович, в свои двадцать два года, управлял ротой исключительно. Его подразделение считалось лучшим в батальоне. И конечно на 90 процентов состояло из евреев.

Мне, в общем-то, было все равно. Хоть из зулусов. Оружие и амуниция — в идеальном состоянии. Дисциплина на высоте. Список требующихся в походе припасов составлен был Цамом грамотно и вдумчиво. Что еще надо?

Организовал моей полуроте отдельное от батальона размещение. Попросту арендовал пустующий склад неподалеку от причалов. Туда же свозились заготовленные припасы. Круглосуточная охрана, кстати, оказалась не лишней. Мой склад дважды пытались обворовать. Кончилось это двумя лишними безымянными могилками у кладбищенской оградки. Еврей с ружьем — страшное дело.

Тецков на меня обижался, но пришел. И пристяжных своих привел. А я со своей стороны пригласил губернского архитектора Македонского и инженера, капитана Юрия Ивановича Волтатиса. Первого, чтоб попенял лишний раз на грязюку уличную, а второго — из-за любопытной схемы, которую капитан принес мне в приемную на следующий же день после выхода «Томских Губернский Ведомостей» с Кузнецовской статьей. На чертеже изображен был так сказать разрез дороги — «пирог», как говорят строители. Песчаная «подушка» в самом низу, потом щебень, и уже поверх — толстый слой утрамбованного отсева. Отсев — это смесь песка и мелкой щебенки. Им еще дорожки в парках посыпают. В слежавшемся, или хорошо утрамбованном варианте отсев замечательная штука. Только колес боится и промоин. Но мне идея Волтатиса понравилась именно как временная схема. И решающая проблему распутицы. А если отсев вывернут телегами или дождевыми водами размоет, так и Бог с ним. Долго ли подсыпать нового? Зато стоимость такой облегченной, мостовой для нищих, оказывалась чуть ли не в десять раз ниже брусчатки. А количество улиц в растущем городе заставляло надеяться, что несколько сотен безработных окажутся занятыми на много лет вперед. А там или асфальт сумеем положить, или нормальный цемент сварим, чтоб искусственную брусчатку делать.

Отдал капитана и его схему магистрату. Карбышев уверял, что в казне Томской управы не меньше ста тысяч лежат мертвым грузом. Вот и пусть раскошелятся. Весь будущий проспект Ленина, а пока Садовую, Почтамтскую и Миллионную за сотую часть этих капиталов можно в порядок привести. Хитрые купцы поинтересовались только готово ли губернское правление взять на себя расходы по устройству новой мостовой возле своих многочисленных учреждений? Признал, что это справедливо. Не велики деньги, чтоб спорить.

С инженерами и архитекторами я вообще стал часто встречаться. Едва ли не чаще, чем с Цамом и Суходольским. Казачий начальник тоже строителей теребил. Копировал проекты всевозможных мостов. Кто его знает, какой удобнее окажется на Чуйском тракте применить. А строить дорогу майор решил всерьез, что меня только радовало.

А с Македонским, городским архитектором Александром Ивановичем Зборжегским и Гинтаром мы обсуждали проекты новых зданий — двух доходных домов для Фонда и моей усадьбы. Артели строителей к началу мая уже приступили к земляным работам, а выбранные для поставки кирпича заводы набирали новых рабочих. За лето трем заводам нужно было произвести более миллиона кирпичей. Горячие деньки настали и на Томских лесопилках. Заготовленные за зиму бревна требовалось распустить на доски или брусья. В отсутствие литых железобетонных конструкций, все перекрытия в зданиях делались деревянными.

И если с доходными домами особых вопросов не возникало, то с планами губернаторского дома мы просидели долго. Во-первых, я настаивал на исключительной архитектуре, а не как это делалось в те времена обычно — брался готовый эскиз из «рисунков высочайше утвержденных образцовых фасадов» и адаптировался под земельный участок. Так, например, дом Асташева строили. Я же хотел нечто совершенно отличное. И добился своего.

Еще больше споров вызвало предназначение помещений. Я хотел обширные подвалы под архив и встроенный сейф. Зал для занятий спортом. Небольшой зал приемов, кабинет и множество гостевых спален. Оказалось, что я совершенно забыл о нуждах слуг — горничных, денщика, личного слуги, конюха и каретника. Поменяли и сразу вспомнили о собственно каретах и конюшне, дровяном сарае и амбаре. Домина увеличивался в размерах, расползаясь по отведенному под него участку, пока я не смирился с мыслью, что садика, даже совсем небольшого, у меня не будет.

Зато, я выторговал себе сразу два черных хода. Объяснил тем, что не намерен терпеть непрестанное хлопанье парадными дверьми, от снующих туда-сюда слуг. Инженеры пожали плечами и согласились. У каждого свои тараканы, и каждый сам должен их ублажать.

А о дополнительных способах покинуть усадьбу я задумался после устроенной коллежским секретарем Пестяновым, известным в узких кругах, под именем Варешка, глобальной облавы на всевозможных, окопавшихся по окраинным притонам, варнаков. О том, что «сети» доморощенного Пинкертона расставлены всего на одного человека, пять сотен казаков и тридцать полицейских оповещать не стали. В Тюремном замке было еще много свободного места.

Очнувшийся уже в тюрьме, единственный оставшийся в живых участник на меня-любимого покушения, любезно сообщил, что проживали они в задних комнатах публичного дома на Малой Кирпичной. И что часто контактировали с тамошним воровским сообществом. И даже, будто бы, что один из подпольных главарей этой «мафии», некий малоуважаемый господин по кличке Красненький, приносил Караваеву с компанией сведения о моем распорядке дня, пристрастиях и месте обитания. Приносил, написанными на канцелярской бумаге, хорошим, легко читаемым почерком с характерными бюрократическими оборотами речи. Это ли не повод повстречаться с Красненьким?

Я не перестаю поражаться способностям моего Варешки! Ни каких заплечных дел мастеров в Томске не имеется, признания из шантропы и шаромыжников выбиваются старыми добрыми кулаками или кнутом. Но моему чиновнику особых поручений при губернском совете даже силу применять не потребовалось.

Поначалу-то, варнак даже имя свое назвать отказался. Ругался на русско-польском, обещал все Кары Небесные, стращал недовольством какого-то жутко важного господина, способного Варешку в бараний рог согнуть. Интересно было наблюдать за молодым Арчи Гудвиным, абсолютно уверенным, что самый главный господин в губернии — это я.

— А знаешь ли ты, бродяга, — ласково спросил сыщик у рычащего бандита. — Кого именно вы убивать-то шли?

— То мне не к чему знать, szumowiny d?вvolovo. Какой-то kiepski pies — купиец, али барига. Не все ли одно?! За живот схизматика Bуg nie bкdк oceniaж.

— Да-а-а? — удивился Варешка. — Так ты даже не знаешь, за покушение на кого в петлю голову сунул? За убийство государева генерала и губернатора судьи снисхождения не ведают…

— Szef prowincji? — отшатнулся убийца. — Nie oszukali mnie?