Чтение онлайн

И Екатерина, оканчивая описание сцены, кинула на императора иронический взгляд.

Наполеон внимательно смотрел на нее. Его необычайно глубокий взор озарился странным сиянием при этом воспоминании о прошлом, и он с любопытством продолжал:

– Значит, вы были тогда…

– Прачкой! – подсказала Екатерина. – Да, ваше величество; ваши сестры упрекнули меня в этом.

– Прачкой! Прачкой! – проворчал Наполеон. – Кажется, вы занимались всевозможными ремеслами? Маркитантка – это еще куда ни шло, но прачка!

– Ваше величество, люди делают что могут, когда хотят зарабатывать хлеб честным трудом. Да и то сказать, прачечное ремесло было не из выгодных – очень уж туго платили заказчики. Вот хоть бы, к слову поверите ли вы, что в вашем дворце есть один военный, который еще не уплатил мне по счету с той поры?

– Надеюсь, вы не рассчитываете на меня, чтобы получить с него долг? – спросил Наполеон, наполовину смеясь, наполовину досадуя.

– А то как же! На вас одних, ваше величество. Ведь я требую только положенного. Кроме того, мой должник пошел далеко… он достиг высокого положения, – сказала герцогиня, насмешливо посматривая на императора, а затем прибавила, достав из-за корсажа пожелтевшую бумажку, которую сунула туда, когда камергер пришел звать ее к Наполеону: – О, ему нельзя отказаться от своего долга. Вот тут у меня письмо, в котором он, признавая поданный счет, просил меня обождать немного с уплатой. Постойте, я прочту вам, что тут написано: «… в настоящую минуту я не могу рассчитаться с Вами; мое жалованье, недостаточное для меня самого, должно еще идти на поддержку моей матери, братьев и сестер, бежавших в Марсель вследствие волнений, разыгравшихся на Корсике. Когда я буду восстановлен в чин капитана артиллерии…»

Наполеон кинулся к Екатерине, поспешно взял у нее из рук письмо, которое она читала, и воскликнул с видимым и глубоким волнением:

– Значит, то был я! Ах, вся моя молодость оживает в этой измятой бумажке с побледневшим почерком! Да, я был тогда беден, безвестен и, пожираемый честолюбием, в то же время беспокоился об участи моих родных, тревожился судьбами моего отечества. Я был одинок, без друзей, без кредита, не имея никого, кто верил бы в меня. А вот вы почувствовали доверие ко мне… вы… простая прачка. О, теперь я припоминаю! Вы оказались доброй и предвидели, что ничтожный артиллерийский офицер не застрянет навсегда в каморке меблированного дома, где вы оставили ему принесенное вами белье из жалости к его одиночеству и бедности… Император не забудет этого!

Наполеон был искренне растроган. Весь его гнев пропал. С благоговейным вниманием рассматривал он пожелтевший листок и усиленно припоминал мельчайшие события той эпохи.

– О, – сказал он, – теперь я вижу вас такую, какой вы были у себя в лавочке на улице Онорэ-Сен-Рок. Мне кажется, что я там… Вот мастерская с ее лестницей, ее столами, ее ушатами, огромным камином. Дверь вашей комнаты была налево, а выходная дверь направо. Большие окна, двустворчатая дверь и повсюду белье: развешенное для сушки, выглаженное… Но как же вы назывались тогда, до вашего замужества?

– Екатериной… Екатериной Юпшэ.

Император покачал головой. Это имя было ему незнакомо.

– У вас не было другого имени? Понимаете? Прозвища… клички?

– Было. Меня называли Сан-Жень.

– Теперь я припомнил! И это прозвище осталось за вами и при моем дворе!

– Повсюду, ваше величество! И на полях сражений также.

– Ваша правда, – с улыбкой подтвердил император, – вы хорошо сделали, что защищали свою благородную юбочку маркитантки против наглости придворных мантий. Избегайте, однако, этих сцен, которые мне неприятны. Я сам, Катрин Сан-Жень, потребую с этих пор уважения к вам от всех. Будьте завтра на охоте, которую я даю в честь баварского принца. В присутствии всего двора, в присутствии моих сестер я стану говорить с вами таким образом, что никто не посмеет больше задевать вас или ставить вам в упрек ваше скромное происхождение и бедную молодость, которую вы разделяли, впрочем, с Мюратом, с Неем… со мной, черт побери! Позвольте, однако, до вашего ухода император обязан еще уплатить долг артиллерийского капитана. Сколько я вам задолжал, мадам Сан-Жень?

И Наполеон принялся весело шарить по своим карманам.

– Три наполеондора, ваше величество! – ответила Екатерина и протянула руку.

– Вы ставите слишком высокие цены! – возразил император, умевший разбираться в расходах и тщательно проверявший свои счета в ливрах, су и денье.

– Сюда прибавлена плата за починку, ваше величество.

– Мое белье вовсе не было рваным!

– Извините, пожалуйста! А потом проценты…

– Ну так и быть! Я подчиняюсь… – И Наполеон продолжал ощупывать, обшаривать карманы своего жилета и брюк с комической поспешностью. – Клянусь честью, мне не везет, – добродушно промолвил он, – при мне нет этих трех наполеондоров, которые вы требуете от меня.

– Не беда, ваше величество, я опять поверю вам в долг!

– Благодарю вас! Однако становится поздно, вам пора домой. Черт побери! Бьет одиннадцать часов, и все во дворце уже спят. Нам обоим следовало бы лежать теперь в постели. Я пошлю Рустана проводить вас.

– О, ваше величество, я не боюсь! Да и кому придет в голову забраться во дворец в ночную пору? – спокойным тоном возразила герцогиня.

– Нет, по всем этим коридорам, пустынным и темным, лучше проводить вас с канделябром. – И, повысив голос, император крикнул: – Рустан!

Внутренняя дверь отворилась, и в кабинет вошел верный мамелюк.

– Ты проводишь эту даму в ее апартаменты. Они расположены на другом краю дворца, – сказал Наполеон. – Возьми канделябр.

Рустан поклонился и, взяв канделябр, притворил дверь императорского кабинета, выходившего в длинную галерею.

Он собирался двинуться вперед, предшествуя Екатерине, как вдруг обернулся к императору и с восточной невозмутимостью, но тоном, заставившим содрогнуться герцогиню Данцигскую, сказал:

– Ваше величество, по галерее ходят! Мужчина в белом… Он направляется к покоям императрицы…

Наполеон страшно побледнел, узнав, что в галерее, которая ведет в апартаменты Марии Луизы, находится какой-то человек в белом мундире.

Кто же из носящих австрийскую форму мог забраться ночью в ту часть дворца, которая даже днем была закрыта для всех посторонних?

Прежде всего Наполеон подумал о Нейпперге, но поторопился отогнать от себя эту мысль.

«Какой вздор, – стал успокаивать он себя, – Нейпперг в Вене, я напрасно беспокоюсь. Право, я, кажется, схожу с ума; мне всюду мерещится этот австриец. Нет-нет, это не он. Белый мундир, о котором говорит Рустан, может принадлежать какому-нибудь роялисту, соучастнику Кадудаля; может быть, это даже сам маркиз Лавиньи; ведь ему удалось тогда ускользнуть от Фушэ. Наверное, он забрался во дворец, чтобы убить меня, когда я засну».

С той же быстротой, с которой он расставлял войска на поле битвы, Наполеон сделал знак Рустану погасить лампу и стать за дверями его спальни, чтобы иметь возможность прибежать по его первому зову, а затем сам быстро потушил свечи, горевшие на письменном столе. Императорский кабинет погрузился во мрак; только догоравшие в камине угли бросали на пол слабый красноватый свет, позволявший видеть дверь кабинета, выходившую в галерею. Повернувшись к Екатерине Лефевр, Наполеон крепко сжал ее руку и прошептал: