Праздник
Шрифт:
– Ты лозунг писать - или сигаретки покуривать?!
– снова отставила "Феликс" Кланка.
– Люди работают, а они - ишь, буржуи!
– Сейчас, Клавочка. Ползатяжки осталось, - сказал Генка и принялся надевать рукавицы.
– А я чего заглянул. Пашка Дзиворонюк ко мне подходил. Говорит, Желток обижается.
– Чего это вдруг?
– Как чего? Из-за посылки. Майкл-то правду сказал: надо было этим придуркам рюмашку налить.
При слове "рюмашку" клавкины уши как створки моллюска раскрылись.
– Да шли они!...
– И я так сказал. Но вредные, гады. Смотри, чтоб чего не подстроили.
"Теперь весь праздник изгадят", - уже на полу, разложив линейку и кисти, додумывал Лешка. Не то, что бы стало уж очень обидно. Какой, к черту, праздник? Какие тут вообще праздники?! Но когда набросал первую строчку: "Товарищи военные строители!" - что-то вдруг подкатило. Будто гадость какую-то съел и теперь сблевать тянет. И весь мир вокруг вдруг серым представился. Как это железо. Не было в нем ничего. Не было и не будет. И вечно таких, как Генка, обижать в этом мире будут. А всякая мерзость, вроде Желтка, будет мзду собирать... Но вышло нескладно. Какая тут связь? При чем здесь: Желток - и генкины пальцы?
Лешка окунул кисточку в банку. Надо этих "военных строителей" позабористей написать. Да и вообще, увлечься. Иначе издохнешь. И принялся заглавное "Т" накручивать. Что-то вроде виньетки вышло. "Шапочку" в правый бок протянул, так что она всю строчку укрыла, а восклицательный знак - будто перо в чернильнице. Знайте, мол, наших! "Встретим 59-ю годовщину..."
Но увлечься не дали.
– Сколько раз говорил: не покупайте у них ничего!
– вломился в контору Шапошников.
– И с жалобами потом не ходите!
– Товарищ капитан! Товарищ капитан!...
– следом появилась просительница.
– Осторожней, бабуля!
– загородился Лешка.
– Краска не высохла.
– Я бочочком, сыночек.
По лучше б не поворачивалась. Круглая, как колобок: валенки - размер сорок пятый; матросский бушлат поверх телогрейки.
– Да чем же я могу вам помочь?
– бухнулся за стол Шапошников.
– Наказать. И деньги вернуть.
– Да у меня две сотни солдат работают!
– А я отличу. Я его из тыщи узнаю.
– Что приключилось?
– косясь, как Лешка смазанное "Т" подправляет, спросила Клавка.
– А-а!
– махнул Шапошников.
– Краску какой-то ворюга продал... Да вы понимаете, что они из-за вас и воруют?!
– Понимаю, голубчик. Все понимаю. Да только пол-то надо покрасить. Лет десять некрашеный. Как сыночек, Васюшка, царство ему небесное...
– и утерла глаз рукавом.
– А в магазине, сами знаете, полста рублей краска стоит. Да и достать ее надо.
– А теперь, что ж, не сохнет?
– вкрадчиво подъехала Клавка.
– Точно, не сохнет, - заподозрила участие старуха.
– Вторую неделю в дом войти не могу. Думала, к празднику в порядок привесть. А какой тут порядок? Ступлю - и прилипну. Прямо не краска - клей какой-то.
– И сколько он с тебя взял?
– Червонец, родимая. Десять рублей на стол выложила.
– За ведро?
– И ведерко оставил. Еще благодетелем называла.
– Мыло в том ведре было, - выдохнула Клавка. Теперь она прямо сияла... То есть, с лица все как было осталось. Но изнутри распирало.
– Краски, может, грамм сто и плеснул. А остальное - мыло. Обмылков в бане насобирал, наварил, водичкой разбавил...
– Что же мне делать?
– Смывай. До смерти не высохнет.
– А деньги? Кто ж деньги вернет?
– Плакали твои денешки, - брызгала слюной Клавка.
– На будущее умнее будешь. А благодетеля не ищи - копейки у него за душою нету. Пропил он все. Ты еще пол не докрасила - а он уже пропил.
– Но деньги-то?
– вновь посмотрела на капитана старуха.
– Может, государство отдаст?
– Хм-м!
– чуть не лопнула Клавка.
– Но он же солдат... Защитник мой, называется...
– Знаете что?
– решил покончить все разом Шапошников.
– Сегодня я никак не могу. Без вас хватает. А вот после праздников... Чего-нибудь прикумекаем.
И старуха как-то сразу поникла. Лешка еще раньше заметил: не верит она в удачу. Отчаяние привело. А теперь все на место встало.
Шапошников это тоже почувствовал.
– После праздников, значит, - словно оправдываясь, повторил он.
Но старуха ничего не ответила. Снова бочочком, бочочком
– вензеля на "Т" опять смазались...
– Защ-щ-щ-щ-щитник!
– хохотнула ей вслед Клавка. Даже не хохотнула, а сплюнула.
Шапошникову еще неуютней стало. Чертеж из стола достал, развернул, назад в ящик бросил.
И Лешка не выдержал.
– Бабуля!
– выбежал он следом.
Старуха стояла в метре от фонаря, такая же сгорбленная.
– Постойте, бабуля!... Вы понимаете?... Клавка все врет! Вы не слушайте Клавку!
Но старуха хотела идти, и Лешка схватил ее за руку.
– А мазню эту можно бензином смыть. Я у шоферов попрошу. И краску достану. С кладовщиком поговорить надо.
– Ты что же, сынок, оправдаться хочешь?
– посмотрела она на Лешку маленькими чужими глазами. До того чужими, что Лешка себя горбатым почувствовал.
– Я ведь все понимаю,
– и забрала руку.
– А на твои оправдания у меня денег нету.
– Да какие деньги?...
– А как же без денег? В человеке всегда что-то есть, что бы денег стоило. А ежели нет - человек ли он после этого?
Лешка еще минут десять стоял. Из-за спины доносились лязг тачек и скрежет подъемников. Но Лешка как будто другое слышал: пятно на снегу, в унисон фонарю, туда и сюда покачивалось, словно маятник, - и эти вот скрежет и лязг - будто ось у часов скрипела. А маятник - то к пепелищу, то к Лешке, - и Лешке казалось: сейчас, к сапогу, потом вверх устремится... Но нет, ветер дул все сильней, добирался до самых лопаток - и фонарь относило. А с ним и пятно - яркий желтый яичный желток - все ближе туда, к пепелищу.