Предатели
Шрифт:
Мне нельзя показывать, что ответ имеет для меня значение.
Может, я излишне перестраховываюсь, но будет лучше, если даже в теории никто из всех этих людей даже не подумает, что за моими вопросами стоит что-то большее, чем искренняя забота о муже.
— Анфиса…? — Он вопросительно смотрит, ждет, когда подскажу отчество.
— Алексеевна, — немного нервно отвечаю я. И уже по словам, давая понять, что еще одна пауза убьет остатки моего терпения. — Что. С моим. Мужем? Четко и ясно, или через полчасавы не будете здесь работать. И не получите место нигде на территории Российской Федерации. Я вам обещаю.
Нельзя сказать, что эти четыре года рядом с Островским ничему меня не научили.
Точнее — совсем наоборот. Я научилась многому, можно сказать, прошла курс молодого бойца по основам выживания. Но самое главное, что стоит в моем списке сданных на «отлично» дисциплин — ничего не подстегивает человека говорить по существу, как хорошо взвешенная угроза.
Я прочувствовала ее эффективность на собственной шкуре.
И ненавижу себя за то, что мне приходится поступать так же.
Но, увы, угроза, как и всегда, приносит молниеносный результат.
— Анфиса Алексеевна, ваш муж находится в коме. В данный момент мы сделали все возможное, чтобы стабилизировать его и подготовить к операции. Она будет сложной и мне необходимо ваше разрешение, чтобы провести ее даже с учетом всех рисков.
— Каких рисков?
«Он может умереть?!»
Я поджимаю губы.
Нет. Нет. НЕТ, черт тебя подери!
Проклятый Островский, ты не можешь поступить со мной вот так! Когда я почти вырвалась из твоей паутины — ты не имеешь права сдохнуть до того, как перепишешь завещание.
— Ваш муж может никогда не выйти из комы, — отвечает доктор. — А с учетом его основного диагноза…
Видимо, мое отчаяние, вызванное совсем другой причиной, слишком очевидное, раз вдруг лезет ко мне, пытаясь приобнять и утешить.
Отодвигаюсь. Взглядом даю понять, что эти фамильярности мне не по душе.
Этого достаточно, чтобы между нами снова образовалась проплешина в пару метров.
Основной диагноз. Глиобластома [2].На четвертой стадии. Островскому оставалось жить максимум полгода. Полгода — и я стала бы свободной.
— Эта операция действительно так необходима?
— С оглядкой на весь мой предыдущий опыт подобных случаев…
— Мне нужно еще одно мнение, — перебиваю его абсолютно бессмысленное вступление. — Вы знаете, кто мой муж и знаете, как много зависит от его максимально быстрого восстановления.
— Но…
— Я не дам вам вскрыть ему череп только потому, что вам что-то там кажется. Пока постарайтесь сделать так, чтобы его жизни ничего не угрожало или, обещаю, за вашу халатность в этой клинике заплатят все.
Уверена, что когда выхожу и дверь закрывается за моей спиной, он проклинает меня всеми известными ему способами.
Еще пару лет назад подобное меня задевало.
Пока однажды, когда я не угодила в эту же клинику с побоями и сломанными ребрами, мне даже не дали телефон, чтобы позвонить и узнать, как дочь. Потому что так им приказал «барин» Островский. Потому что он боялся, что я повторю ту выходку с заявлением о побоях. Которая стоила ему просто одного неприятного разговора, длиною в тридцать секунд, а мне — новой порции синяков.
Это стало хорошим уроком на будущее: у Марата есть все деньги мира и все связи в кулаке, а у меня — только мозги и огромная тяга к жизни. И хорошему будущему для себя и моей Капитошки.
Я на минуту останавливаюсь, даю себе секунду на выдох.
Четыре года прошло.
А тот единственный раз… Он до сих пор в моей голове, на моем теле — как невидимое тату, как отрава в венах. И смотрит на меня теми же голубыми глазами.
У них, кажется, даже веснушки одинаковые.
И именно они — маленькие поцелуи солнца на носу и щеках моей Капитошки — разрушили все то, что я так усердно, кирпичик за кирпичиком, выстраивала на протяжении всех этих лет.
Хочется выть от бессилия.
Я уже почти чувствовала вкус свободы: сладкий, сумасшедший, пахнущий дождями и туманами Лондона, где у меня есть маленькая квартирка с видом на Темзу. Даже вспоминать не хочу, чего мне стоило купить ее в обход зоркого взгляда Марата.
Мне нужно полчаса, чтобы все организовать: вызвать охрану и секретаршу Марата, позаботиться о том, чтобы новость обо всей этой мерзости не всплыла в ближайшем выпуске новостей, отдать распоряжения насчет его строчных дел. Марат не пускал меня в мир своих важных мужицких дел, но я он не мог запретить мне слушать, слышать и учиться.
Еще через час у меня есть согласие пары ведущих специалистов приехать в клинику в срочном порядке. За одним отправляю личный джет Марата, другого заберут вертолетом.
Главное, не думать о том, что будет, если Марат умрет, так и не приходя в сознание.
Потому что две недели назад он вдруг «случайно увидел веснушки» Алексы, избил меня, обозвал шлюхой и… вычеркнул нас с дочерью из завещания.
Вдруг вспомним о том, что у него есть еще один наследник.
И все, абсолютно все, даже мою маленькую ювелирную империю, которую, конечно же, мне пришлось оформить на него, иначе я не получила бы денег на развитие, завещал… Рэйну.
Даже не догадываясь, кто именно «виновник» тех подозрительных веснушек.
И когда я начинаю думать, что подстраховала все тылы и по крайней мере выторговала себе пару дней, чтобы придумать, что делать дальше, в коридоре появляется парочка, которую я хотела бы видеть меньше всего.
Моя «любимая» падчерица Лиза и ее мать — Александра.
Обе прут в ногу, как солдаты на муштре.
И прямо на меня, всем своим негодованием. И «праведным гневом» само собой, потому что, конечно же, до последнего будут делать вид, что на самом деле одна полна любви к отцу, а другая до сих пор раскаивается и сделает все, чтобы заслужить прощение святого Марата Островского.