Чтение онлайн

Снова по собранию прокатывается невеселый смешок.

— Вы холостой или женатый, товарищ председатель? — кричит та же сероглазая бабенка.

— Товарищи, это к делу не относится! — пробует вмешаться Раменков.

— Почему же? — прерывает его Трубников. — Женатый.

— А чего вы жену с собой не взяли?

— Я-то брал, да она не поехала.

— Это отчего же? — интересуется Мотя.

— Охота ей бросать Москву, отдельную квартиру и ехать сюда навоз месить!

— Вы-то поехали! — это сказала женщина в белом платке.

— Я как был дураком, так дураком и умру.

Раменков схватился за голову, а по собранию прокатился негромкий добрый смешок.

— Нешто это семья: муж в деревне, жена в городе? — спрашивает Полина Коршикова.

— Нет! — с силой произносит Трубников и смотрит на нее. Вот я и считаю, что потерял семью, и глядите, товарищи женщины, как бы многим из вас не оказаться замужними вдовами. Война кончилась два года назад, а где ваши мужики?

— С плотницкими артелями ходят! — кричит скотница Прасковья.

— Аж до Сибири добрались! — добавляет парень на деревяшке.

— Полинкин Василий вовсе в райцентре дворником! — едко замечает Самохина.

— А твой помойщиком! — огрызнулась Полина.

— Ври больше! Он в конторе утильсырья! — с достоинством парирует Самохина.

Трубников поглядел на женщину в вязаном платке… Но та не принимает участия в споре, эти дела ее не касаются.

— Тише! — Трубников хлопнул по столу рукой, — У кого мужья на стороне рубль ищут, отзывайте домой, дело всем найдется, и заработки будут, аванс гарантирую в ближайшее время.

— Это верно!.. Давно пора!.. Избалуются мужики! — слышится со всех сторон.

И снова Трубников, давно уже ставший единовластным хозяином собрания, наводит тишину.

— Вот что, товарищи, всего сразу не переговоришь, завтра вставать рано. Ставлю на голосование свою кандидатуру. Кто «за» — поднимите руки…

— Ты что, спишь, бабка?

Бабка встрепенулась, подняла руку.

— Так. Против?.. Нет. Воздержавшихся?.. Нету… Теперь пеняйте на себя.

Семен ест пшенник из алюминиевой миски, запивая молоком. За столом сидит и старший сын Семена, Алешка.

Прислонившись к печке, стоит Трубников. Похоже, что его не пригласили к столу.

— Раз у Доньки грудняки, не имеешь права ее на работу гнать, прежде ясли построй, — говорит Семен, снимая с ложки волос.

— Придет время — построим.

Входит Доня с охапкой березовых чурок и сваливает их у печки, чуть не на ногу Егору. Снова выходит.

— А тебе тоже младенцев титькой кормить? — спрашивает Семена Трубников.

Рука Семена задрожала, выбив дробь по краю миски. Семен отложил ложку и стал торопливо расстегивать нагрудный карман старого френча.

— Як тяжелой работе не способный. Меня потому и в армию не взяли. Могу справки предъявить…

— Калымить и барахолить ты здоров, а в поле работать больной? Ладно, найдем тебе работу полегче.

— Не буду я работать, — тихо говорит Семен.

— Будешь! Иначе пеняй на себя.

Трубников сказал это негромко, обычным голосом, и сразу после его слов в избу ворвалась Доня с красным, перекошенным злобой лицом — знать, подслушивала в сенях.

— Так-то вы за хлеб-соль благодарите! Спасибо, Егор Иванович, уважили! Спасибо! — говорит она, отвешивая Трубникову поясные поклоны. — От детишек, племянничков ваших, спасибо!

— Хватит дурочку строить, — холодно говорит Трубников. — Какая тебя работа устраивает? — спрашивает он Семена.

Семен молчит, потупив голову.

— Может, нам и дом прикажете освободить? — ядовито-вкрадчиво спрашивает Доня.

— Дом тут ни при чем, — поморщился Егор. — Никто на него не претендует.

— Я в ночные сторожа пойду, — разбитым голосом говорит Семен.

— Ладно, будешь сторожем. По твоим преклонным годам самая подходящая должность.

— Ты насчет дома правду сказал? — тем же больным голосом спрашивает Семен.

— Конечно, — пожимает плечами Трубников.

— Тогда, — глаза Семена окровенились бешенством, — катись отсюдова к чертовой матери, чтобы духу твоего поганого не было!

— Ловко, братуша, — одобряет Трубников, — молодцом! — Он берет с лавки вещевой мешок. — Племянник мой старший пусть завтра вовремя на работу выйдет, иначе штраф. — И захлопывает за собой дверь.

На улице темно, но не так, как в прошлую ночь, когда Трубников впервые ступил в Коньково. На западе дотлевает закат, небо в еле видных звездах еще не набрало черноты.

Трубников медленно бредет по улице. Отделившись от плетня, с придавленным нутряным рычанием на него кинулась собака. Но вдруг, слышно поведя носом, завиляла хвостом.

— Неужто признала? — ласково говорит ей Трубников. Он идет дальше. Собака, будто привязанная, тоже идет за ним.

Во всех уцелевших домах горят коптилки, керосиновые лампы, люди ужинают.

Трубников неуверенно поглядывает на освещенные окна. С мятым, ржавым листом железа под мышкой ковыляет парень на деревяшке.

— Слушай, кавалер, это ты замочным делом промышляешь? — осененный внезапной идеей, спрашивает Трубников.

— Ну, я! — с вызовом отвечает парень. — Нешто запрещено?

— Если я тебя железом обеспечу, сколько ты можешь за день вышибать?

— Да уж не меньше двух сотенных, — удивленно говорит парень.

— Хочешь так — сотню тебе, сотню колхозу?

— Пойдет!

— А там, глядишь, артельку оформим…

— Заметано! — Парень сворачивает в свой двор, а Трубников идет дальше.